опилками. Мы ее бог весть когда припрятали, хотели на твое совершеннолетие выпить. Я и забыла про нее совсем. Старое вино, шестнадцать лет… В год твоего рождения купили.
Она постояла над бутылкой в печальном раздумье, потом достала бокал, штопор и принялась вывинчивать пробку.
– По-моему, тебе уже хватит, – грозно сказала Маша.
Она шагнула к столу, чтобы отнять бутылку, но Ната вдруг стремительно обернулась.
– Стой! – крикнула она, подняв указательный палец.
Затем ловко выхватила пробку, взяла из шкафчика еще два бокала и мигом наполнила их один за другим.
– Вот! Выпейте! Выпейте, дети! – она почти силой всучила им бокалы. – Вы ведь вернетесь, правда? То есть… когда-нибудь? Я буду вас ждать. И этим буду жива!
Ее вдруг охватил болезненный восторг, в глазах ее заплясали безумные огоньки. Маша и Герман переглянулись и, невольно уступая, выпили вина.
– Вам, конечно, будет нелегко, особенно в первое время, – держа их за руки, торжественно говорила Ната. – Но потом все будет хорошо, я это точно знаю! Главное – идите. И все, все будет хорошо!
– Пейте! Пейте еще! – она снова наполнила бокалы.
Настроение ее отчасти передалось Маше и Герману. Ненадолго все трое как будто сошли с ума… Ната кружила их в танце, отчего вино в бокалах расплескивалось, но на это никто не обращал внимания. Маша фыркала, ошалело поглядывая на Германа и на мать, и изредка неумело пригубляла из бокала. Герман тоже пил, смеялся над их неловким танцем и давал себя кружить, догадываясь, однако, чем это уже скоро может закончиться.
– Да, дети, я буду вас ждать, и это будет моя работа! Я уж два года на этой работе, мне не привыкать, но я только сейчас понимаю – я не того ждала! Зачем ждать того, кто никогда не вернется? А он не вернется, вы это знаете, правда? Ведь правда? – она с виноватой улыбкой посмотрела на них, как бы извиняясь за все свои прежние заблуждения. – Но вас, дети – вас я буду ждать по-другому! Я здесь все перестрою, все изменю и все-все подготовлю к вашему возвращению! Вы не узнаете этот дом, обещаю! И сад не узнаете тоже, и меня! И тогда уж заживем все вместе, втроем, и уже прочно и навсегда…
Она двумя большими глотками осушила бокал, в котором отражались огни десятков свечей. Но, видно, этот бокал не пошел ей впрок, потому что Ната вдруг скривилась, словно выпила что-то крепкое, всхлипнула и, мелко отмахиваясь от чего-то, выбежала из кухни. Догонять ее никто не решился.
– Ну вот, – растерянно сказала Маша. – Отметили… совершеннолетие.
2
Маша и Герман лежали на чердаке и слушали, как шумят листвой и постанывают деревья в саду, сгибаясь под тяжестью усилившегося ветра. Оба молчали, вспоминая события прошедшего дня и с волнением думая о дне предстоящем.
– Я должна тебе кое в чем признаться, – тихо сказала Маша, глядя в потолок.
Она сообщила об этом таким осторожным и виноватым голосом, что у Германа вдруг мелькнула вздорная мысль.
«Неужели успели? Быть не может!»
– В чем же? – спросил он, насторожившись.
– Я сегодня с Пашкой виделась. Это случайно вышло. Я на руины ходила, сразу после того как ты ушел. Хотела с крепостью проститься. А он там сидел – как выскочит на меня… Ну, я ему и сказала.
– Фух! А почему – признаться?
– Ты же ревнуешь. Погоди… А ты что подумал?
– Так, ничего… То-то он такой расстроенный был. Я ведь к нему тоже сегодня… зашел случайно.
– О, еще какой расстроенный! Боже, как он рыдал! Ты бы видел! Говорил, что будет любить меня всю жизнь. Что поступит в университет и выучится ради меня. Чтобы мне не было за него стыдно. И еще много другого такого же, и всё такое жалкое…
– Ничего, твой Пашка еще вырастет хорошим человеком. Ему эта разлука на пользу пойдет, вот увидишь.
– Мне кажется, мы нашим уходом что-то рушим как будто бы, – грустно сказала Маша. – Пока мы еще здесь, все стоит, а чуть отойдем и – обрушится декорация.
– Ну, может, еще не обрушится. А если так, то что ж… Не всё же нам с тобой мир подпирать.
Несмотря на все тревоги и волнения дня, скоро Маша тихо засопела на подушке, а Герман еще долго не спал, слушал громоздкую тишину ночи. Ломко, протяжно скрипели деревья в саду. Дом гудел и потрескивал как корабль, плывущий сквозь вязкую гущу мрака. Совсем скоро этот корабль должен был опустеть, и только Ната, одинокий капитан, будет бродить по безлюдным палубам и каютам. На дощатом полу изредка возникали тусклые блики – это луна ненадолго прорывалась сквозь облака. Во все остальное время дом – и само мироздание – засасывало мглою, и туда же, в эту бездну, убегало робеющее сердце…
3
Выступили они рано, в восьмом часу, когда солнце, дрожа и вспухая, едва показалось над линией горизонта. К утру небо, промытое ночным шквалом, очистилось до самой стратосферы, до запредельной, головокружительной синевы. Вдали, на пологом холме за рекой, заманчиво посверкивали росы. Блистали окна в далеких софьинских домах и там же распускался голубоватый, тонкий, как пушинка одуванчика, дымок над трубою крошечной халупы.
Переход условной границы, отделяющей их от Великой степи, переход, который еще недавно представлялся им обоим чем-то необыкновенным и торжественным, совершился очень просто: гулко простукали под ногами мостки, переброшенные через речку – вот и закончился Чекалин. Маша оглянулась без всякого сожаления и – пошла себе дальше, встряхнув за спиною рюкзак, будто не прожила здесь все свои шестнадцать лет. Нату они не застали, она еще вечером пошла продолжать свой печальный кутеж к соседке.
На рассвете ветер заметно ослабел, а затем и вовсе перешел в легкое дуновение, и тишина установилась такая, будто у обоих разом заложило уши. Нарушать ее не хотелось, и долгое время они шли молча, шумно вдыхая стылый, тяжелый от влаги утренний воздух. Иногда Маша без слов указывала Герману на что-нибудь интересное – небольшое степное болотце с прозрачной водой, изумительно яркий, огненный куст бересклета, громадный сине-зеленый валун, оставленный здесь недавно, в конце позапрошлой эры, проползающим ледником. Герман из вежливости кивал, и, постояв немного, они продолжали путь.
Ботинки скоро намокли, поникшая трава на склонах гасла под ногами, осыпаясь блестками росы.
Они увидели его примерно через час, поднявшись на косогор. Салтовский кряж тянулся впереди длинной узкой полосой, примерно одинаковой по высоте на всем своем протяжении, кроме нескольких возвышенностей в центральной части. Сквозь воздушную перспективу призрачно проступали дремучие, поросшие лесом пади и мучнисто-белые, как
