понизив голос: – А твое про звезды я всегда буду помнить! Ты нам посылай-то хоть иногда, свое небесное эге-гей!
Юра смутился, затараторил:
– Герыч! Герка… Ты знаешь… Я всегда! Я тебя это самое… С уважением… Если что, так ты смело… Хоть сейчас!
– Вот за что я вас всегда любил, Юрий Михайлович, так это за красноречие, – улыбнулся Герман.
Юра, тронутый его словами и особенно благодарный за «Михайловича», моментально раскис и отпрянул в сторону.
Подошел Табунщиков, смиренный и печальный, как апостол. Гладко выбритый и в костюме, он смотрелся несколько потешно среди своих заросших, неказисто одетых товарищей, но ничего потешного не было в его лице. Что-то неуловимо изменилось в нем после эфира, будто штору какую-то отдернули: раз – и не стало прежнего шута, и стоял у крыльца старый отставной учитель, много всего переживший на своем веку, особенно – разочарований.
– Ты это, Гера, – шепнул он, хрустнув сукном пиджака. – Не обижайся, если что. Я к тебе – сам понимаешь… По-отечески.
– Знаю, Александр Александрович! – тоже шепотом заверил Герман. – А еще я хотел вам сказать, что вы здесь, может быть, самый лучший из всех… И только мне об этом известно! Вы только увлекаетесь иногда, а так – цены вам нет, вот мое скромное мнение.
– Эх, Герка, Герка…
Тоже – отпрянул, скорбно ссутулив плечи, не договорил.
Володя тепло и крепко пожал руки Германа в своих. Очки его ярко блестели на солнце, и казалось, что его глаза лучатся светом, как оно, впрочем, и было в действительности.
– Ты знаешь, Гера, я верю: люди никогда не прощаются навсегда. И потому говорю тебе просто: до свиданья!
– Да что это мы раньше времени! – вдруг спохватился Герман. – Я ведь еще не прощаюсь! Я, может, еще ночевать приду.
– Иди, иди уж, Ромео! – Бобышев свистнул, шутливо подгоняя его к воротам.
Но и у ворот были еще пожелания, напутствия и похлопывания по плечу…
– Смотри, ребенка ей раньше времени не сочини! – крикнул, сунувшись на улицу, Жеребилов. – Втроем идти тяжелее будет!
Остальные глядели за его спиной, помахивая руками. Но Герман, несколько обескураженный этим преждевременным прощанием, уже не оглядывался.
Глава 13
Мы пойдем за ним!
1
Испытывая в предвкушении завтрашнего выхода наплывы то буйной радости, то столь же буйного страха, Герман торопился к Маше, но едва он свернул в переулок, как ноги его сами задержались у соседской калитки. На глаза ему попался знакомый овальный жетон с номером «13», и он, черт знает почему, не смог пройти мимо… Калитка была приоткрыта – ровно на палец, и после минутных раздумий Герман толкнул ее рукой.
Он совсем не надеялся застать шкета, больше того – хотел его не застать, но увидел его сразу, как только вошел. Тот сидел, свесив ноги, на крыше беседки, которую собирался чинить – одна из досок в навесе прохудилась; рядом лежала коробка с гвоздями и отпиленная по размеру новая доска. Старую, подгнившую доску, сброшенную вниз, осторожно изучала черная курица. Отложив молоток, шкет сидел пригорюнившись, опустив долу свою вихрастую голову – ни дать ни взять большой взъерошенный воробей. Увидев Германа, он почему-то не выразил удивления, словно ждал его прихода. Только сильнее нахмурился и крепче стиснул торцы досок, за которые держался.
– Шкет, – сказал Герман, неуверенно подступаясь. – Говоря откровенно, я не знаю, зачем к тебе пришел.
– Зато я знаю! Извиниться передо мной.
– Вот как! – Герман подумал, что шкет, может быть, не так уж далек от истины. – За что же это?
– За то, что женщину у меня отнял. За то, что вмешался в естественный порядок вещей. Вот за что.
Герман с удивлением отметил про себя, что шкет как будто знает об их с Машей уходе – уж больно подавлен был и возвышенно говорил. Возможно, он только догадывался о чем-то, а может, подслушал, как тот прощается с мужиками, с него бы сталось. (Забегая вперед, сообщим, что шкет и правда знал, но из другого источника – в этот раз Герман напрасно его подозревал.)
Со времени последнего визита Германа, такого же спонтанного, как и этот, во дворе ничего не изменилось: вокруг все так же свободно бродили куры, все так же надзирал за ними громадный тевтонец Герцог. На месте были и плакаты с Че Геварой, и гипсовый Ленин, угрюмо глядевший со своего насеста. Герман посмотрел вокруг, и ему стало жаль шкета. Ведь вот, они с Машей уходят, а он остается – с этим бюстом и выцветшими плакатами, в этом старом замызганном дворе…
– Хм… И какой же порядок – естественный?
– А такой! Деревенские женщины выходят замуж за деревенских мужчин, – шкет сердито поерзал на месте. – Жили мы здесь без вас, и всё у нас было хорошо. И еще тысячу лет бы прожили! Машка подросла бы, остепенилась и вышла бы за меня. Потому что когда двое таких, как мы, рождаются в одном месте, они считай что заранее друг другу предназначены. Думающих, с чувством, с мечтой… – шкет оборвал и еще больше насупился, устыдившись последних слов. – Машка только хорохорится, что уехала бы отсюда, а на самом деле вросла бы понемногу, если бы не ты. Потому что она чекалинская – чекалинская по духу! Она здесь родилась, у нее воздух такой же в легких. Никуда бы она от своей крепости не делась. Это ее место, законное! Ее, можно сказать, на него назначили, а она теперь рушит всё, предает…
– Какой-то готовый у тебя мир, Пашка. Скучный. Заданный. Как задание школьное.
Но шкет не слушал его и даже как будто не замечал; взгляд его рассеянно блуждал где-то внизу, под козырьком навеса. Вообще, что-то новое, незнакомое проглядывало в нем сегодня. В его голосе звучали то обычные резкие и самоуверенные, то, напротив, меланхолические нотки, и не всегда понятно было, где он отвечает Герману, а где, забывшись, высказывает вслух свои задушевные мысли.
– Ну ничего – идите! – сказал он вдруг с мрачной торжественностью. – Теперь это уже не важно… Теперь всё, всё будет по-другому! Скоро сюда явится новый Чингисхан, и мы все пойдем за ним! И я пойду.
Герман посмотрел на него в изумлении.
– Ты откуда это взял? Про Чингисхана?
– Все так говорят. Все люди. Все его ждут, – шкет неопределенно повел ключицами, задумался на секунду и воинственно тряхнул головой. – Мы пойдем за ним, да! Пойдем хоть на край света – и весь этот ваш старый мир сметем! И больше на земле не останется никакого зла.
– Скорее, только оно и останется, –
