Отчуждение - Сафия Фаттахова

– Ладно, иди, что тебе заказать?

– Вегетарианскую пиццу, если будет.

На розовой стене переулка появляется небольшая надпись из арабских букв: буковка «мим» вписана в ромбовидную царапину на фасаде, «алиф» выглядит как стрелка, «лям» – как хоккейная клюшка, а «каф» начертан словно большая лампочка с вольфрамовой нитью внутри. Вся надпись – внутри идеально ровного круга, а тот, будто медальон, надет выемкой на неровность, бугорок в стене. Безделушка, колечко с автографом, закрасят через пять дней, но Малик будет гордиться своим рисунком еще несколько месяцев. В Москве он придумает несколько логотипов и, насмотревшись на дешевые арбатские сувениры, набросает провокационный лубок со слоганом «Даже матрешки носят хиджаб». Дома он отрисует несколько версий и наконец сделает не трафарет, как обычно, но принт для сумок и футболок. А математику сдаст на тройку, но кому нужна эта математика?

Никто не напишет роман

Москва Насибу и отвлекает, и сосредоточивает на боли. Она надевает разноцветные кроссовки и красный вязаный свитер, но все смотрится на ней глуповато, пошло, странно. Ей никогда не стать желанной королевной.

Она возит детей мимо белесых спальных районов и охристых проспектов, заглядывая то в «Экспериментаниум» на Соколе, то в книжный на Тверской. В музее Ибрахим никак не может приспособиться, как со всем этим научно-княжьим роскошеством поиграть, а Малик демонстрирует новообретенное тинейджерское «да что вы знаете про развлечения». Насибу раздражает примерно все, и она оставляет в стенке с красными мягкими шипами отпечаток своей руки, потом выравнивает поверхность и прижимает ладонь снова, и так тысячи раз, пока галактика в ее глазах не заалеет красными точками. В книжном она покупает себе пару новых бестселлеров, Малик выбирает нашумевшую «Уналашку», а Ибрахим – свежую «самокатовскую» книжку про дружбу, шведская сентиментальность внарезку, что заставляет рыдать и Насибу.

Она листает донельзя позитивную книгу о том, как открыть кофейню, если ты ребенок и тебе не дадут ее открыть, и думает, что романа про нее нет и не будет. Никто не напишет про нее – она никогда не в центре повествования. Герои – всегда иные. А Насиба в белом позапрошлогоднем пуховике, который делает ее похожей на Вупсеня-альбиноса, скользит по чужому городу и читает чужие истории про чужие жизни, а иногда они бесшовно соединяются в одну.

Посылая в соцсеть случайные кадры, она ждет, что Юсуф напишет, спросит, как они, где они. Но он не пишет. Ладно бы он забыл только о ней, но почему не думает о детях?

Она сидит в московских кафе и заказывает только рыбу, овощи и сладкое, в основном Малику и Ибрахиму, сама она теперь есть не хочет почти никогда. Насиба внимательно изучает состав каждого блюда, все мясное – по умолчанию харам. Чизкейки, особая любовь младшего сына, в Москве, как абоненты, временно недоступны, потому что в них почти всегда свиной желатин, можно даже не спрашивать. По-хорошему даже безобидные овощи в обычных ресторанах заказывать не стоит, ведь повар может порезать мясо и овощи одним ножом, и честнее всего было бы есть дома, но сил каждый раз возвращаться домой, чтобы поесть, у Насибы не находится. Впрочем, сил объяснять дошкольнику, почему нельзя вот этот лимонный чизкейк, который наверняка очень вкусный, тоже очень мало. И все же Насиба объясняет, и объясняет, и объясняет, и Ибрахим соглашается на пирожное или печенье с шоколадной крошкой.

Она вновь вспоминает, как Юсуф сказал:

– Нам надо было развестись еще пять лет назад.

Пять лет назад Ибрахиму исполнился годик, Малик пошел в первый класс, и ей казалось, что у нее образцовая семья. Это вот тогда им надо было развестись?

Насиба всхлипывает от обиды. Юсуф сказал ей, что развод давно неотвратим, и она дрожала от плача, пока он об этом говорил, но слезы никак не остановили медный ручей его слов. Насиба встречает сон, уткнувшись лицом в подушку, остатки сурьмы на веках растираются по наволочке.

Все эти годы они обсуждали с Юсуфом отношения внутри брака не единожды. Насиба от волнения взмахивала руками, в голосе не сталь, но медь и алюминий.

– Вот слушай, у мужчин на все один ответ – возьму вторую жену. Швах на работе – вторая жена поможет отвлечься! Несчастлив в браке – женюсь на второй! С детьми не ладятся отношения – и тут можно вторую взять, развеяться!

Юсуф смеялся и вроде соглашался:

– Все так. Ужас. Но что ты предлагаешь-то?

– Это же очевидно. Идти туда, куда трудно идти. Пойти с женой на психотерапию. Ладно, ты не любишь психологов, тогда цветы купить. Или развестись, в конце-то концов. Это честнее, чем оставить ее болтаться без любви в статусе почетной первой.

Юсуф согласился и тут. Лучше б не соглашался, наверное. Насиба идет к метро и думает, хотела бы она сейчас узнать не про развод, а про вторую жену, но никак не может определиться, и не может прекратить об этом думать, и злится на себя за это.

Она остановилась у своей подруги Шахрият, большеглазой тихони, чей муж часто уезжает в Махачкалу по работе. Шахрият раньше ездила с ним и жила на два дома, но сейчас почти всегда остается в столице, хотя по мужу тоскует. Она говорит, что в Дагестане все ее спрашивают, почему у них нет детей, советуют сходить снять порчу, пить боровую матку, читать дуа [40], переехать в горы.

– Больше не хочу их слушать и не езжу туда. Пусть едят свои курзе [41] без меня. Раньше же я обследовалась, все проверяла. Ничего. И у него ничего. Врачи не понимают, в чем дело. ЭКО мы не хотим, поэтому вряд ли я рожу.

Насиба осторожно спрашивает:

– А ты хочешь родить?

– Даже не знаю. Когда замуж вышла, очень хотела. На вещички детские в магазине смотрела и плакала. А сейчас нет уже. Поздно. Ты будешь смеяться, но в этом моем бесплодии – моя сила. Я могу не пить таблетки, не ставить спираль, вообще ни о чем не думать, многие бы мне позавидовали. Но каждая родственница у меня до сих пор уточняет, когда же я начну рожать.

– Вот и скажи им так.

Шахрият отмахивается:

– Да не поймут они. Хинкал тебе чуть-чуть пожарить на завтрак?

У Насибы нет аппетита, она по утрам не хочет даже йогурт, даже шоколад, отчаяние заполняет ее, не оставляя места еде. Она мотает головой, заливает кипятком растворимый латте и слышит тихий хлопок. Через десять месяцев Шахрият родит