Отчуждение - Сафия Фаттахова

Но иногда можно найти выход. Есть два варианта, оба они легальные, но сомнительной расцветки с точки зрения мусульманского права. Первый – жена должна выйти замуж за другого мужчину, провести с ним какое-то время, развестись, и дальше она вольна вновь выйти замуж за первого мужа. Если, конечно, захочет. Подстраивать такое крайне не рекомендуется, как и вообще выходить замуж с намерением сразу развестись. Женщины, которые решились поступить именно так, порой передумывают в процессе и остаются в новом браке.

Второй вариант – найти какой-то изъян хотя бы в одном из трех разводов: не те слова, не то намерение, никто не расслышал, никто ничего не помнит.

И есть бонусный третий выход, если первые два не подходят, – предлагается найти изъян не в разводе, а в самом браке. Если брак заключен не так, как надо, то он не действителен, значит, не действительны и разводы, можно все начать с чистого листа, белого, как снег, хлопок и молоко.

Но подбирать решение Лизе совсем не хочется – это слишком большая ответственность. Да и у нее нет такого права, недостаточно знаний, недостаточно опыта. Иные муфтии десятилетиями разбирают семейные дела, пока она компетентно забывает арабский и падает в турецкий рассвет.

– Что насчет развода?

– Муж дал мне три развода, он разозлился, теперь жалеет. Он не хотел, у нас двое детей.

– Я очень сочувствую. К сожалению, ничем не могу вам помочь. Если у вас есть вопросы, лучше обратиться к местному…

– Не посылайте меня к имаму! Мы уже ходили в мечеть и всё рассказали, имам говорит, что развод не действителен.

– Что ж, если вы доверяете ему, то можете следовать этому мнению.

– Я не доверяю никому. Мне кажется, он ошибается. У нас простая мечеть, маленькое селение. Давайте я вам опишу нашу ситуацию.

И тут Лиза оказывается в роли, которая ей самой претит, но не играть которую невозможно. Она делегирует дело, отказывает просящей и практически обеляет тех, о ком не знает ровным счетом ничего. Ведь, если о благочестии человека ничего не известно, его свидетельство принимается.

– Послушайте, я же далеко. Чтобы хоть что-то определить точно, надо говорить и с вами, и с вашим мужем. Это должно быть своего рода юридическое слушание. Спрашивайте ученых, которые живут в вашей местности.

– А если они скажут, что больше нельзя нам жить вместе?

Лиза с шумом выдыхает воздух через нос и радуется, что чувства собеседницы нельзя подхватить на расстоянии.

– Значит, настало время перевернуть эту страницу. Вы не первая разведетесь с мужем, все предопределено.

Кому об этом знать, как не Лизе. Ее брак так и закончился – тремя разводами, речевым актом, облеченным в бурку гнева и возмездия. «Я развелся с тобой» – это классический перформатив, когда произнесение слов равносильно осуществлению действия. Лиза не захотела никаких кратких браков с непонятными мужчинами, она покричала, поревела и собрала все вещи Замиля, ее мужа, уже бывшего мужа, в четыре одинаковых чемодана. Так было суждено, отрезала она. Их семья пала жертвой неумолимой лингвистики и одного бурерожденного скандала.

Лиза бормочет прощальный салям и вешает несуществующую трубку. Все предопределено: и свадьбы, и разводы, и злость, и гнев, и неувядающая любовь, и маленькое пламя печали, и луны, сменяющие луны.

Насиба

Смешанная дробь

Столица мнится сомкнутой, как губы, как двери, которые осторожно закрылись и не открываются, как страницы, и можно продолжать долго, и все равно не передать этой придирчивой купеческой неги. Малик счастлив, потому что эта весьма грустная поездка – его внеплановые каникулы, а он так вымотан, у него Древний Рим по истории, и это сплошные белые камни, и дроби по математике, и все вокруг него тоже дробится, разбивается о кафельный пол. Он понимает, что мама уехала не в Москву, а от папы, но это шьется грубым швом где-то на заднике новых декораций: вот рытвина, заполненная водой и лебедями, вот шпиль университета. И Малику можно просто искать дом-яйцо на улице Машкова и забыть, что он сам – смешанная дробь, которую надо делить дальше.

У Малика есть баллончики с красками и трафареты: он подписан на Бэнкси и старается во всем ему подражать. Он хочет рисовать что-то гневно политическое, но боится выглядеть глупо и отчаянно старается не сморозить чушь, репетируя интервью для известного журналиста.

– Все, что я делаю, – это мусульманский стрит-арт, – рассказывает он, ерзая в воображаемом сером кресле.

А воображаемый журналист показывает потрясающую эрудицию:

– Но, если я правильно помню, мусульманам нельзя рисовать живых существ.

Малик воодушевленно откликается, поправляя зеленую татарскую тюбетейку:

– Все верно, но я никогда не рисую черты лица. Изображать силуэты со спины и лица без глаз, носа и рта не запрещено. А вообще в основе моих граффити лежит арабский хатт.

– Хатт – это что?

– Каллиграфия, леттеринг, как мы бы сейчас сказали.

До интервью Малику еще далеко, у него пока что очень мало работ. Даже в столице граффити воспринимают как вандализм, а уж в маленьком городе совсем страшно выходить с краской и трафаретом, особенно если тебе двенадцать. Первым его граффити был рисунок баскетбольной корзины на заброшенном здании, а в сетку падала сизая луна, на которую краски не хватило, и она щерилась надломленным боком с половиной кратера. Потом он все экспериментировал со своим именем, превращая его арабское написание в пузатые кислотные буквы нью-йоркского стиля. Теперь он использует трафареты – это быстро и просто, можно подготовиться дома. Его рисунки не черные, как у Бэнкси, а темно-синие.

Оставить граффити на московских стенах – это вызов. Малик идет за Насибой по центру Москвы, та ведет за руку Ибрахима. Он рассматривает стены, одна другой ослепительней. В его рюкзаке маленький трафарет и баллончик с краской.

Когда они устают ходить по городу, Насиба предлагает зайти в ресторанчик – душный лофт с большой доской, где мелом написали нечитаемое меню. Малик сразу же говорит, что еще пофотографирует и придет.

– Мам, не волнуйся, я минут десять, ничего не случится.

Насиба хочет его одернуть: «Ну ты что, мы не в своем городе, что за дурацкие идеи», – но словно видит себя со стороны, несчастную женщину, от которой уходит муж и которая удерживает рядом с собой сына-подростка, не отпускает от себя даже на