Отчуждение - Сафия Фаттахова

Лиза не верит, что украли. Такого просто быть не может. Она однажды оставила телефон предпоследней модели в автобусе, поняла это уже дома. Кому звонить, было неясно, поэтому она просто поехала обратно к конечной остановке – ждать, пока водитель сделает очередной полный круг. Затея, мягко говоря, малоперспективная, и Лиза сама не очень верила, что пропажа найдется. Но вот пришел тот самый автобус, и оказалось, что телефон передали водителю. Тут не крадут.

И все же где кошелек? Осмотрев сумку в четвертый раз, Лиза возвращается в магазин с синей вывеской, спрашивает у кассира, не оставила ли кошелек на прилавке. Тот отвечает, что не видел. Лиза практически уверена – на самом деле не видел, если только он не психопат, никаких сильных эмоций нет.

Ладно бы только деньги, но там права, вид на жительство, карточки, а для перевыпуска надо лететь в офис банка в Россию… Лиза погружается в гнилую коричневую вину – как можно было не уследить? Она выходит из магазина и замирает – на плечах колется чужой страх. Много страха, много тревоги. Если делать срез по эмоциям среднестатистического жителя Турции, на первое место выйдет тревога. Это не про страну, думает Лиза, это вообще про мир. Скорее всего, весь мир в тревоге. Может, из-за вируса, а может, и нет.

Лиза хочет найти того, кто боится, чтобы отодвинуться, стряхнуть страх. В шаге от нее стоит женщина – высокая, русая, в темных очках. Не турчанка. Скандинавка или славянка. И она держит в руках Лизин кошелек.

Лизе становится не по себе.

– Добрый день, вы уверены, что это ваш кошелек? – обращается она по-русски к женщине с кошельком. Как-то само сказалось, не стоять же просто так. И еще эта невыносимая тревога точит выдержку.

Женщина молчит, но не отходит.

– Я думаю, это мой, – вежливо продолжает Лиза. – Верните мне его, пожалуйста. Там документы, мне они очень нужны.

Женщина молчит и стискивает кошелек, так что на нем появляется бежевый залом. «Может, она все-таки финка?» – думает Лиза, но снова говорит на русском:

– Я не знаю, зачем вы его взяли. Он мой, и мне он нужен. Я сейчас позову на помощь, приедет полиция. Просто отдайте кошелек.

– Не нужно полиции, – говорит женщина.

Лиза протягивает руку:

– Кошелек.

Воровка отдает кошелек и быстро идет в сторону остановки. Лиза не догоняет ее, а надо бы догнать и вызвать полицейских. Лизе неприятно и тревожно – теперь уже шепчет ее собственная тревога.

Это продуманная кража? Или случайность? А вдруг женщина зачем-то следила за Лизой? А вдруг она успела сделать Лизе что-то нехорошее? А вдруг это часть большой аферы? Лизе нечем дышать, она прислоняется к двери магазина, дверь отъезжает в сторону. Лиза теряет равновесие и падает. Проехалась рукой по острому краю полки, прорезала платье, содрала кожу, длинная царапина на предплечье. Боль от царапины переключает внимание, паника отходит.

Еще несколько дней Лиза переживает, ждет чего-то смутного, неприятного. Еще несколько таблеток пассифлоры, две ночи почти без сна. Лиза никому не рассказывает о происшествии, даже Райхан. Она понимает, что обнаружила воровку только благодаря своему дару, но это ее не радует, а огорчает. Теперь Лиза никогда не сможет узнать, что планировала эта женщина, замысел сбит. А неизвестное Лизу пугает, даже если это несбывшееся неизвестное.

Потом время в очередной раз зашьет прореху в сорочке души и запрет в шелковую ловушку манию преследования, которая спит у Лизы целую вечность.

Смутное обаяние объекта желания

День стоит солнечный, сильный ветер кивает саженцами. Лиза готовит оладьи из смеси для овощных панкейков, там ячменная мука, измельченные помидоры и чеснок. Все органически выращено и пахнет перестроечной «Вегетой». Она добавляет яйца, масло и кефир, поцарапанная сковорода уже раскалилась. Оладьи выходят клеклыми, тяжелыми и масляными. Лиза достает из холодильника питьевой йогурт, ухает в чашки шоколадные подушечки – непятизвездочный завтрак готов.

Турецкий кахвалты [35] самозабвенно роскошен, даже в бедняцких домах всегда есть брынза, оливки, соленый творог, пересыпанный семенами черного тмина. Пекарни открываются рано, от горячих слоеных береков [36] и сладких булок с кунжутной пастой запотевает стекло витрин. Иногда они с Асей так завтракают, но обычно все же по-русски, с сырниками, оладьями или омлетами, реже овсянка или рисовая каша с тыквой, когда у каретной сладкой тыквы сезон. Ася просыпается быстро, и вот уже Лиза с умилением смотрит, как она ест сладкие квадратики, досыпая их в чашку из желтой пачки с кроликом в фазе мании.

Дочь спрашивает ее:

– А если бы ты не преподавала, то кем бы ты работала?

Лиза, не колеблясь, отвечает:

– Переводчицей.

– Это не считается, ты и сейчас переводишь. Хорошо, если бы ты не преподавала и не переводила, то что бы ты хотела?

Лиза прикидывает, что ответить дочери. Майнить криптовалюту?

– Кофейню открыть.

Лиза уверенно чувствует, что Асю захлестывает скепсис, и ее это очень забавляет. Пятилетняя дочь изгибает бровь (у кого она это подсмотрела?).

– Понятно. А что-то, – Ася замедляется, подбирая слово, – ну, более осуществимое?

Лиза не может сдержать смех:

– Школу б открыть еще хотела, учила б арабскому.

– Ясно. Тебе нравится открывать.

Днем, когда наступит детское время, они идут гулять по еще ветреной набережной, мимо садов и вилл, магазинов, где продаются апельсиновые деревья прямо в кадках, и автомастерских с ребристыми пончиками шин. Багрянистые соцветия гирляндой увивают низкие, чуть проржавевшие заборчики. Мускулистые корни представляются силой, способной выкорчевать весь дом; как странно, что бугенвиллеи сажают рядом с фундаментом, неужто турецкие садовники не знают, что эти ласковые цветы опасны.

Ася принимает как норму и это солнце над рябью моря, и раннюю весну, и турецкую речь вокруг. Школьники катаются на вейкбордах: розовые и красные прядки светятся в черных волосах, однотипные черные толстовки, зимний верх школьной формы, повязаны вокруг пояса, днем уже довольно жарко. Лизу трогают, изумляют и электроскутеры, и говорящие совята Фёрби, и восток из историй Шахерезады, вставший пред ней былью, миражом и стеной. Но ничто из этого не ворошит в Асе искры восторга. «Совсем неэкзальтированная девочка», – так она жалуется Райхан, телефон посылает скругленные по краям блоки текста.

Лиза пишет дальше:

тебе не кажется, что это странно? что мы, старые разочарованные тетки, восторженнее и позитивнее, чем пятилетний ребенок?

И Райхан сразу отвечает:

мои