искренней. (Из этого ясно, что я – девочка.) Мнение других людей обо мне мало меня заботило, так как я находила, что другие поразительно слепы и вдобавок нелюбознательны; я же рвалась познать всё, немало огорчаясь, что все, кто (пока) попадались на моем пути, на меня в этом не похожи. Я была уверена: таких, как я, полным-полно, просто живут они не здесь. И никогда не опасалась, что меня остановит какое-то препятствие.
Отчего я не хандрила и не дулась? Не только из-за убежденности в тщете стенаний. Всё проще: оборотной стороной моего недовольства жизнью, а точнее, его коренной причиной на протяжении всего детства был экстаз. Экстаз, которым мне было не с кем поделиться. Экстаз, неуклонно нараставший: после переезда в Калифорнию приступы ликования случались чуть ли не каждый вечер. Дотоле ни в одном из восьми жилищ, которые я успела сменить, – ни в квартирах, ни в домах – у меня не было своей комнаты. А тут появилась, хотя я даже не просила. Моя собственная дверь. Теперь, когда меня отсылали спать и приказывали потушить свет, можно было часами читать с фонариком, положив книгу прямо на одеяло: отпала необходимость прятаться в шатре из простыней.
Бес чтения вселился в меня в раннем детстве (читать – значило вонзать кинжал в их жизнь), и я практиковала самый разнузданный читательский промискуитет: волшебные сказки и комиксы (собрание комиксов у меня было гигантское), «Комптоновская энциклопедия», «Близнецы Бобси» и другие циклы издательства Stratemeyer, литература по астрономии, химии и китаеведению, биографии ученых, все путевые заметки Ричарда Халлибертона, довольно много классики, в основном викторианской. А потом, в деревеньке, которая в 40-е годы ХХ века служила центром Тусона, я забрела в дальний угол магазина писчебумажных товаров и открыток и свалилась в глубокий колодец «Современной библиотеки»[2]. Ее тома стали для меня эталоном, а перечни опубликованных книг на четвертой сторонке обложки – первым списком рекомендованной литературы. Мне оставалось лишь покупать их и читать (тонкие – за девяносто пять центов, «Гиганты» – за доллар двадцать пять) и с каждой прочитанной книгой чувствовать, как мои горизонты раздвигаются, подобно плотницкой рулетке. А в Лос-Анджелесе в первый же месяц после переезда я отыскала настоящий книжный, первый объект моей безумной любви к книготорговым точкам, пронесенной через всю жизнь, – Pickwick на Голливудском бульваре; раз в два-три дня я шла туда после уроков, чтобы прочитывать стоя всё больше произведений мировой литературы, покупать их, когда хватало средств, или воровать, когда хватало дерзости. За каждую кражу я расплачивалась долгими неделями самобичевания и страха перед грядущими унижениями, но что мне оставалось делать, когда карманных денег мне выдавали всего ничего? Странно, что мне в голову не приходило пойти в библиотеку. Я должна была приобретать книги, видеть их ряды вдоль стены моей каморки. Это были мои домашние божки. Мои космические корабли.
Днем я рыскала в поисках сокровищ – никогда не любила из школы сразу возвращаться домой. Но в Тусоне самым отрадным из придуманных мною способов поволынить, если не считать вылазок в писчебумажный магазин, была загородная прогулка, по Старой Испанской Тропе к предгорьям Танк-Верде: разглядывай вблизи самые грозные сагуаро и опунции, высматривай под ногами змей и наконечники стрел, набивай карманы красивыми камнями, воображай, что сбилась с пути или одна уцелела из всего отряда, жалей, что ты не индианка. Или что ты не Одинокий Рейнджер[3]. Здесь, в Калифорнии, старательские угодья были иные, и я стала Одиноким Рейнджером другого типа. После уроков чуть ли не каждый день садилась в трамвай на Чендлер-авеню, спешила не убраться из города, а, наоборот, в него углубиться. В пределах нескольких кварталов от зачарованного перекрестка Голливудского бульвара с Хайленд-авеню располагалась моя маленькая агора со зданиями в один-два этажа: Pickwick, музыкальный магазин, где, с разрешения хозяев, я каждую неделю проводила долгие часы в кабинках с наушниками, заслушиваясь до умопомрачения их ассортиментом; газетная лавка с мировой прессой, где, упорно пролистывая всё подряд, я открыла для себя Partisan Review, Kenyon Review, Sewanee Review, Politics, Accent, Tiger’s Eye, Horizons; торгово-офисный комплекс, куда я вошла в незапертую дверь, беспардонно увязавшись за двумя людьми, красивыми в дотоле неизвестном мне смысле; думала, за дверью спортзал, а оказалось – репетиционное помещение балетной труппы Лестера Хортона и Беллы Левицки. О, золотой век! Не просто золотой – я и сама уже тогда поняла: «Это же золотой век». Скоро я начала пить из сотни соломинок разом. Дома, в собственной комнате сочиняла эпигонские рассказы и вела настоящие дневники; составляла списки слов, раскармливая свой лексикон, и вообще списки чего угодно; самолично дирижировала, крутя пластинки; каждый вечер зачитывалась до рези в глазах.
А скоро и друзьями обзавелась, причем, к моему удивлению, они были не намного старше меня. С ними можно было поговорить, пусть и не обо всех, но хотя бы о некоторых вещах, поглощавших мое внимание, доводивших меня до экстаза. Я не надеялась, что друзья будут такими же начитанными, как я, – лишь бы охотно читали всё, что я им одалживала. А в музыке я сама была неофиткой, и это было даже лучше, верх блаженства! Именно желание учиться у других – а утолить его мне было еще труднее, чем желание делиться своими знаниями и восторгами, – помогло мне обрести первых друзей. Они учились в выпускном, двенадцатом классе моей новой школы, а я, придя учиться в десятый, буквально вешалась им на шею. Музыкальный вкус у них был развит намного лучше. Мои друзья не только прекрасно играли на музыкальных инструментах – Элейн на флейте, Мэл на рояле, – но и сызмальства росли здесь, в Южной Калифорнии, куда нахлынули бежавшие от войны виртуозы. Эти музыканты играли в полных симфонических оркестрах крупных киностудий, а по вечерам исполняли классическую и современную камерную музыку в небольших залах, рассеянных по разным районам на площади сто квадратных миль. Элейн и Мэл принадлежали к их завсегдатаям – к публике, чей вкус сложился и стал до чудаковатости разборчивым под влиянием высокой музыкальной культуры Лос-Анджелеса 40-х годов ХХ века. Она делила музыку на камерную и всю остальную (опера стояла на шкале качества столь низко, что даже упоминаний не заслуживала).
Каждый мой друг был для меня лучшим другом; я и не знала, что может быть иначе. Были мои музыкальные менторы, осенью следующего года поступившие в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, а еще был собрат-десятиклассник. В последние два школьных года он был для меня товарищем с романтическим уклоном, а потом вместе со мной поехал учиться в колледж, который я еще в тринадцать лет провозгласила своей
