она была симпатичная – низенькая, пухленькая, таких в Белладжо было большинство. Я не мог взять в толк, зачем ей у меня убираться каждый день. Положим, ладно, это ее работа. Она хотела эту работу. Это я понял. Открыл окно нараспашку – и мгновенно задубел от холода. Солнце меня обмануло: на улице по-прежнему было холодно, я сразу надел шапку и только потом всё остальное – носки, штаны, свитер. Берёг голову и нос. Пошел гулять. На холм, куда ж еще.
Отвратительная штука – привычка: от одних никак не можешь избавиться, а другим не можешь следовать везде и всюду, потому что дорого. За исключением, конечно, привычки работать. Если есть нужда, если есть желание – всегда и везде работа отыщется. Но не в моем случае; мне вот не нужно делать ровным счетом ничего. У меня есть проблемы кое с какими плохими привычками, но вот с привычкой работать у меня проблем нет. Такой я человек: в Белладжо я мог чувствовать себя как дома – потому что я везде был как дома. У меня всегда, во все времена было умение получать удовольствие от жизни. Перед здешними хозяевами у меня не было никаких обязательств – разве что им нравилось, когда я приходил на общий ужин в пиджаке и галстуке; ладно, пиджак и галстук были просто их пожеланием, не каким-то серьезным требованием, а учитывая, что они мне оплатили дорогу и дали денег на карманные расходы, что у меня тут был полный пансион с проживанием и питанием, необходимость появляться на этих общих ужинах и надевать галстук – это, в общем-то, мелочи. Всё остальное время я мог проводить как захочу. У меня был отдельный номер на вилле, свой кабинет, большой рабочий стол со стеклянной столешницей, компьютер, принтер, небольшая библиотека, камин в стене, диван с высокой спинкой, если бы мне вдруг захотелось отдохнуть или прилечь. И еще кофемашина была. Вид из окна – на озеро и горы, просто идиллия. Я не пытался задавать себе вопросы: что я тут делаю, чем я всё это заслужил? Я просто был там, где я был. Я мог расслабиться и отдыхать; вокруг виллы простирался огромный парк и лес с мощеными дорожками для прогулок или пробежек, и еще тут был теннисный корт. Просто я не привык к такому. Такая обстановка была непохожа на то, как я жил раньше – там, дома. И поскольку это всего на месяц, было не страшно, но, если бы тут нужно было оставаться подольше, мне пришлось бы менять привычки. Начиная с пагубных. Привычки, я где-то вычитал, можно изменить только внедрением новых привычек. Судя по всему, так и есть. Ситуацию немного облегчал лишь тот факт, что существовать и писа́ть я в принципе мог в любом месте. Лишь это облегчало мне жизнь. Хотя я всё равно писал только в стол.
* * *
Я пошел на обед, нас там было всего пятеро: профессор Гилхарт с супругой, госпожой Ниной Панталеони, доктор Милита Штайн Квин с господином Ричардом Кревеманом из Новой Зеландии – они только приехали на виллу Сербеллони – и я, господин Явно-не-в-духе. На обед у нас были равиоли с брокколи, много разных салатов и сладкое, но вкусное белое вино. Все беседовали, но я не знаю о чем: я не участвовал. И только когда меня вынуждали, я что-нибудь отвечал – так, госпожа Милита из Новой Зеландии спросила, есть ли в стране, откуда я приехал, конные скачки.
– Есть, – ответил я.
– Правда? Это чудесно! И вы ходите на них? – спросила она.
– Нет, не хожу.
– А ипподром у вас есть? Какой он? – спросила она снова.
– Ипподром у нас есть, но я без понятия, какой он, никогда там не был.
– Никогда не были? Как? Вы не любите лошадей?
– Я не люблю скачки, – просто ответил я.
– О, какая жалость – воскликнула она. – Это ведь так интересно, наверное если бы вы делали ставки, вы бы точно полюбили скачки.
– Я так не думаю. Мне не нравится ни то ни другое. Ни ставки на лошадей, ни скачки, ни походы на ипподром, ни люди, которые туда ходят и делают ставки, – ничего из этого мне не по нутру, – сказал я.
– Но ведь лошади такие чудесные животные! – воскликнула она.
– Восхитительные. Но не на ипподроме, – ответил я.
Она продолжала наседать, но я стоял на своем. В итоге она отстала, и я продолжил поглощать пищу. Но, поскольку я был намного моложе их, они всё же мне сочувствовали. Больше меня никто не трогал. «Он приехал из страны, где была ужасная война, там всё еще очень плохая политическая ситуация, вероятно и с экономикой тоже всё очень плохо. Там достаточно поводов для беспокойства». Откушав, я изволил удалиться из обеденной залы, но специально немного задержался в коридоре у двери и услышал, как профессор Гилхарт сказал эту фразу. И усмехнулся, когда госпожа Нина Панталеони вдруг сказала, что я «очень пристойный и любезный молодой человек». Получается, не зря я покупал рубашку с галстуком.
После обеда я разлегся на скамье у виллы, положил ноги на каменный столбик и ни о чем не думал, просто наблюдал за всем, что было видно из этой точки. Старался ничего не пропустить: ни одну плывущую по озеру лодочку, ни одну птицу, ни один столбик дыма над дымоходом вдалеке, – я отмечал всё, что происходило вокруг. И провел так целых два часа. Снял свитер и остался ненадолго в одной летней футболке с короткими рукавами под еще теплыми лучами ноябрьского солнца. Было правда неожиданно тепло. Мухи жужжали, как в июле. Было полно ящериц. Я наблюдал за тем, как облако тихо легло на утес. Смотрел на плывущую вдалеке лодочку – на веслах был мужчина, а рядом с ним сидела женщина. Это было там, внизу, на озере, довольно далеко от того места, где я лежал, но я всё равно мог различить плеск весел. Они кружили по озеру. Я думаю, разговор у них шел о любви.
Так я провел время до захода солнца, а затем резко похолодало. Опять всё вернулось на круги своя.
Дальше – ужин. Временами я едва мог дождаться, когда же принесут то, что приготовили хорошо оплачиваемые местные повара. Что правда, то правда, еда здесь всегда была прекрасная. Мы с госпожой Ниной Панталеони, госпожой Мери Мортимер, доктором Эзенвой Огаэто разговаривали о еде. Мы оказались за отдельным столом, так получилось. На ужин подавали рыбу, шпинат и цветную капусту с
