соусом. Я заедал свою порцию черным хлебом. Мы с госпожой Ниной пили вино. Настроение улучшалось. У госпожи Мэри Мортимер были сережки в виде двух миниатюрных книг, они свисали с мочек ее ушей. Когда она разговаривала, эти книжечки качались из стороны в сторону. Я держал в руке бокал и смотрел только на уши этой седовласой женщины: кто бы мог подумать, что пара сережек какой-то старушки могут так улучшить настроение? А ведь так оно и было. Я встал из-за стола, попрощался и отправился в городок. Мне захотелось порисовать с Альдой.
В баре «Спиритуал» сегодня не было толпы. Когда я вошел, Альда читала журнал. Только за одним столиком было двое гостей.
– О, привет, как ты? – спросила она по-английски.
– Хорошо, – ответил я по-итальянски.
А вот у нее не всё было хорошо. Она устала от работы за стойкой. Мы опять общались рисунками; она нарисовала барную стойку, написала имя владельца бара, сверху над этим всем нарисовала крест – похоронила – и указательным пальцем провела по своей шее, по коже прямо под подбородком. Это значило, что работа ее достала, всё в этом баре достало. Она поставила на стойку бутылку вина, дала мне бокал и показала рукой, что это за счет заведения, мол, пей сколько хочешь. Я налил вина. Она не хотела. Тогда я нарисовал ее. Ее несложно было нарисовать, самой важной деталью были ее волосы – рисуешь голову и каракули, ее кудряшки. И рядом я поставил большой знак вопроса. И еще нарисовал стрелку, которая вела в никуда, в пустую часть листа. Она поняла. Сказала сначала что-то по-итальянски, а потом по-английски сказала, что не знает. Не знает, что будет делать. Она была не в духе. Пыталась что-то мне объяснить, но шло тяжело. Она рисовала, а я пил вино. Долго рисовала, очень долго. Наконец, закончив, она показала мне рисунок.
Она изобразила группу похожих на нее девушек, обвела их и написала «Белладжо», а от них отвела три стрелочки. Одна стрелка вела к надписи «Милан» и знаку вопроса. У другой стрелки был нарисован мужчина и рядом с ним много знаков, как на долларовых купюрах. А у третьей – дом, она, мужчина и дети. Я не понял только то, что под первой стрелкой, где был Милан и знак вопроса. Обвел их. Она сделала такое выражение лица и так махнула рукой, что я догадался: это значило, что отсюда из Белладжо просто уезжают в Милан, в никуда, и будь что будет. После чего она всё же налила вина и себе. Я не знал, что нарисовать ей на это. Или уезжать отсюда, и будь что будет, или ждать мужчину с мешком денег, или остаться здесь, в Белладжо, выйти замуж и завести семью. Мы молчали и пили. Я подчеркнул этого мужчину с деньгами и постучал по нему концом карандаша. Это было что-то вроде предложения с моей стороны. Альда взяла карандаш и перерисовала мужчину. Показала мне палец, где носят кольцо. Подчеркнула дом и семью и улыбнулась; судя по выражению ее лица, это был наиболее вероятный исход.
– Салют! – сказал я по-итальянски и поднял бокал.
– Салют! – сказала она, и мы выпили.
Решили, значит, ее проблему. Вино мне очень понравилось. Альда всё рисовала; выпила два-три бокала, но ей этого хватило – она уже была навеселе, и всё рисовала, рассказывала мне что-то по-итальянски, время от времени вставляя английские слова, а когда больше не было вина – бутылка закончилась, – она поставила вторую и продолжила рисовать и смеяться, говорила без умолку, а я только пил и пил, пока она рисовала, болтала и смеялась, всё пил, пил – и сильно напился. Она вдруг посмотрела на меня и покатилась со смеху. Я вообще не понимал, где нахожусь, ничего не понимал: ни что она рисует, ни что вообще со мной происходит. Я уверен, что это было написано у меня на лице. А она хохотала надо мной, прикрывая рот рукой. Голова кружилась от вина.
14
Доктор Милита Штайн Квин преподавала историю в Кентерберийском университете в Новой Зеландии. На второй день после приезда на виллу во время прогулки с мужем Ричардом она подвернула голеностоп и теперь ходила с костылями. А приехала она сюда, чтобы закончить исследование о культурной идентичности Австралии, Новой Зеландии и тихоокеанских островов, которое они вели совместно с Рональдом Деноном. Этот господин Рональд Денон был профессором истории Океании в Австралийском национальном университете в Канберре; он тоже приехал с супругой – госпожой Мэри Мортимер. Госпожа Мэри, как и господин Ричард, муж госпожи Милиты, никаких исследований здесь не вели, они просто приехали вместе со своими супругами-учеными. Не всё было идеально в этой совместной работе на вилле – как рассказал мне господин Рональд Денон, очень симпатичный и пожилой уже человек, госпожа Милита ничего не может сама; она попросила его помочь с некоторыми аспектами этого их исследования, но взаимопонимания у них не было.
– Она просто-напросто не понимает базу, основы основ, и меня уже тошнит от проекта, который нам надо с ней сделать, хотя мы только начали, – сказал он мне.
Я не сразу понял, почему он мне всё это рассказывает. Я стоял у бара с аперитивами на своем обычном месте, пил виски и ждал, когда официант Грегорио позовет всех к обеду. Господин Рональд говорил и говорил, потягивая свой джин, даже рассказал вот о чем: однажды ему так встали поперек горла исторические исследования и коллаборация с профессорами, что он оставил работу в университете. Сидел у себя дома и пытался написать роман, но у него ничего не вышло, и он вынужден был вернуться к истории, вернуться назад в университет. И тут я понял, к чему он ведет.
– А ты вот им указал в анкете, что приехал сюда роман писать, так? – спросил он.
– Так, – ответил я.
– И как, пишешь?
– Нет, – сказал я в кои-то веки правду.
– Ну конечно, да какой же ненормальный сюда приедет, чтобы взаправду писать роман. Мне тоже надо было им написать, что я тут буду роман ваять. Как же я так сглупил-то, – сокрушался господин Рональд, взяв еще один стакан джина.
Я ничего ему не ответил. Он всё говорил и пил свой джин.
– Не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю. Наверное, чувствую себя виноватым и немного завидую: тебя-то никто здесь не достает, ты приехал без жены и коллег, можешь делать что хочешь и у тебя нет
