умоляющий взгляд.
– Пожалуйста, давай хотя бы потренируемся, – попросил он. – Разыграешь все что угодно. Твой отец меня со свету сживет.
– Он и меня сживет, – усмехнулся я, невольно разминая шею. – Куда уж, спрашивается, хуже.
– Неужели ты не хочешь ему доказать, что ты чего-то стоишь? Взять реванш! За все это время проигрышей… Ты же всегда мечтал стать гроссмейстером, потом – чемпионом мира. Ты просто сдулся.
– Называй вещи своими именами, Александр Иваныч, – хмыкнул я, скривив губы. – Стал ничтожеством.
– Станешь, если продолжишь в том же духе.
– Я все еще хочу играть в шахматы, – признался я.
Присев на высокий поребрик, я натянул на замерзшие ноги ботинки. Сразу стало теплее, но ощущение прилипшего песка никуда не исчезло. Хотелось лечь в горячую ванну, выкрутив кран с горячей водой на полную, залить полбутылки ароматной пены с запахом груши и лаванды, а потом уснуть от разморившего тело тепла.
Но пока вокруг только ветер, грозящий вот-вот превратиться в шквальный, все сильнее бьющие о берег волны и умоляющий Александр Иваныч.
– Я хочу играть в шахматы, – опять сказал я, – но у меня не получается: я больше не чувствую фигур. Они неживые. Не поддаются мне.
– Все гении немного того… – вздохнул Александр Иваныч. – Рудь, милый, они всегда были одинаковые, просто ты почему-то поменял свое отношение к ним. Когда ты последний раз играл с наслаждением? Раньше турниры доставляли тебе удовольствие, а теперь мы с отцом на аркане тебя туда тащим.
Отец преследовал меня на турнирах все полтора года: я с шестнадцати не выиграл ни одной партии, возненавидел турниры и заставлял себя садиться за доску. Папа желал лучшего – посещал все мои партии, даже не подозревая, что под его требовательным, жестким взглядом я не могу играть. Думая о том, что он прожигает глазами мою спину, я постоянно отвлекался от фигур. На партиях все время тошнило, но я продолжал играть, потому что нуждался в шахматах.
– Неправда! Я все еще люблю игру, – вздохнул я. – Но я не хочу проигрывать…
Проигрыш всегда синонимичен боли. От упущенной победы на прошлом международном турнире около месяца назад у меня только сошли синяки. Турнир в Аргентине – Кубок мира – был для меня недостижимой целью в четырнадцать, сказочными грезами в шестнадцать, мечтой в семнадцать, а теперь, в восемнадцать, через неделю самолет должен был унести меня в Буэнос-Айрес. На Кубок мира. Кубок, который я уже отчаялся взять.
– Надо потренироваться, – настаивал Александр Иваныч, – и тогда о проигрыше и речи не пойдет. Вспомни о своей мечте.
Мы замолчали. Я сосредоточенно смотрел на омывавшие берег волны, на мост вдалеке, а потом на посеревшее от тяжелых дождевых облаков небо. В чем-то Александр Иваныч был прав: после первого проигрыша я пытался барахтаться, первые полгода хотел выплыть, но остальное время сидел на дне. Пора было вынырнуть наружу и снова задышать.
Раздался звонок. Я не сразу понял, что играла мелодия на моем телефоне, но мог, даже не смотря на экран, узнать абонента. В последнее время мне никто больше и не звонил.
– Да, пап, – вздохнул я, смахнув пальцем по экрану в сторону.
– Ты где? – раздался ледяной голос отца. – Судя по навигации, шастаешь у Петропавловки.
– Вышел подышать воздухом ненадолго. Рядом со мной Александр Иваныч стоит, могу трубку дать, – пробормотал я, отвернувшись от тренера.
Дыхание у меня мгновенно стало тяжелым и неровным, будто я на скорость пробежал стометровку.
– Дай.
Дрожащей рукой я протянул Александру Иванычу телефон и одними губами шепнул: «Папа». Тот только подтвердил отцу, что находится рядом со мной. Благодарно улыбнувшись, я перехватил гаджет обратно.
– Иди на тренировку, и чтобы дома был не позже семи, – отрезал он. – Напоминаю, что у тебя Кубок мира на носу! Не знаю, что с тобой сделаю, если ты и его просрешь. Понял?
– Понял, – эхом отозвался я.
А дальше только короткие равнодушные гудки.
В шахматном доме все было по-обыкновенному. Раньше, когда я приходил сюда, испытывал восторг, а теперь все казалось унылым: старые кружевные занавески безжизненно болтались на окнах; стулья еле держались на пошатывающихся от времени ножках; несколько фигур с настенного шахматного поля потерялись. Александр Иваныч все обещал их найти, но доска по-прежнему пустовала без белого слона и трех черных пешек.
«Дети», – разводил он руками, виновато кривя лицо. Мне было жаль фигуры. А на детей наплевать.
– Давай подумаем, какой дебют ты будешь разыгрывать в Буэнос-Айресе, – кивнул Александр Иваныч, грузно усевшись за шахматный стол.
Я не садился. Достал сигареты – крепкий красный «Мальборо» – и вытянул одну. Поймав предупреждающий взгляд тренера, я подошел к окну и присел на подоконник.
– Ты курить тут собрался?
– Ты же курил, – пожал я плечами. – Хочу сыграть атаку Маршалла[29] или вариант Дракона[30] в сицилианской защите.
– Агрессивно, – вздохнул он. – А если будешь играть белыми?
Я затянулся и выдохнул в приоткрытую оконную щелку. Табачный дым все равно просочился в помещение, разливаясь по небольшому классу едким запахом. Фигуры стояли нетронутыми, и я окинул их небрежным взглядом. Подойдя, схватил белую пешку и легко переставил ее с е2 на е4. Табаком запахло сильнее. Я опять затянулся.
– Если за белых, то королевский гамбит с развитием в гамбит Муцио[31], – решил я.
Александр Иваныч вздохнул.
– Может… что-нибудь консервативное? Как смотришь на шотландский гамбит?[32]
– Ты сказал, что я буду играть то, что захочу. Я хочу гамбит Муцио.
– Пес с тобой, – махнул рукой Александр Иваныч. – Делай что хочешь. Только если проиграешь, нас обоих твой отец где-нибудь в лесочке-то и прикопает.
– Тебя. Меня он будет мучить подольше.
Я рассмеялся, а сигарета в моей руке уже дотлела до фильтра. Поэтому, затушив бычок прямо пальцами и почувствовав мгновенную опаляющую боль, я выкинул его в форточку. И полез за второй. В последнее время я не замечал, как скуривал по полторы пачки в день. Сигареты улетали одна за одной, вся одежда ими провоняла – и бежевое пальто, и серый шарф. Казалось, даже кожа впитала едкий запах и теперь не оттиралась ни мылом, ни антисептиками.
Зажав сигарету между зубами, я зажмурился и потер усталые глаза. Так сильно, что под веками замелькали красные пятна. Александр Иваныч выжидающе сидел за доской, взглядом прося, мол, может, разыграем? И я сдался. Присел за стол, вытащив сигарету изо рта и зажав ее между пальцами левой руки. Ей же и подвинул очередную пешку. Пепел небрежно осыпался на черно-белые клетки.
Мы разыграли классический королевский гамбит. Я сделал рокировку в короткую сторону, поменяв короля с ладьей и
