спрятав главную охраняемую фигуру на g1. Ладья оказалась на открытой вертикали, защищенная ферзем и готовая пуститься в бой при надобности. Все больше мне казалось, что Александр Иваныч играл бездарно: он зачем-то двинул вперед ладейную пешку, хотя крайняя диагональ ему ничего не дала бы, только лишила бы защиты как ладьи, так и коня. Он метался по доске с фигурами, будто не знал, как ходить.
В последний раз я сидел с ним за доской месяц назад. Мне уже тогда не нравилась игра с ним, а сейчас она становилась совсем бессмысленной. Конем на f6 я напал на ферзя. После такой бездарной потери самой тяжелой фигуры Александр Иваныч сдался.
– Ума не приложу! Почему на турнирах-то проигрываешь? У тебя блестящая тактика, ты даже без тренировок это поле видишь…
– Хер знает, – просто отозвался я. – А ты играешь все хуже и хуже.
– Это не я хуже играю, это ты совершенствуешься. Приятно знать, что ученики превосходят своих учителей.
– Давай без философской чуши. Мне пора.
В бумажном стаканчике, который стал для нас импровизированной пепельницей, валялись четыре окурка. Время перевалило за пять вечера. Дома я обещал быть не позже семи. И, несмотря на то что под окнами меня ждал новенький Range Rover и не пришлось бы тащиться на метро, я все равно мог встать в пробку на Лиговском. Близился час пик.
Дверь класса распахнулась, и я невольно отшатнулся: громкий щелчок дверной ручки резанул по ушам, и в мгновение все внутри обмерло. Буквально на секунду, потому что за порогом не было никого устрашающего – блондинка с меня ростом. Ее волосы, обстриженные под ровное каре, вились неаккуратными пляжными локонами, а карие глаза, распахнутые чуть шире, чем надо, смотрели будто в добром изумлении. Накрашенные персиковым блеском губы удивленно приоткрылись.
– Извините, Александр Иваныч, думала, вы один… – низким, совершенно неподходящим ее внешности голосом проговорила девушка. – Рудольф, да?
Она подошла ко мне и протянула руку.
– Ульяна. Приятно познакомиться.
Я пожал ее теплую ладонь, кивнув. Александр Иваныч прокашлялся и отошел к столу.
– Это наш новый тренер у детской группы. Она будет сопровождать нас в Буэнос-Айрес. Гроссмейстер среди женщин.
– Понятно, – суховато отозвался я.
– Сыграем? – предложила Ульяна, начав расставлять фигуры по шахматной доске.
– Мне некогда. Не хочу.
– Неужели боишься? – прищурилась она.
Я аж скрипнул зубами, а пальцы сами собой сжались в подобие кулака. Ульяна примирительно улыбнулась, я и слова сказать не успел.
– Злой, как цербер. Расслабься, тебе еще на Кубке мира побеждать.
– Сыграем, – бросил я, усевшись обратно за доску.
Все было по предыдущему ритуалу: я придвинул к себе бумажный стаканчик и закурил. Александр Иваныч даже достал с полки запылившиеся шахматные часы. Ульяна взяла в руки две пешки разного цвета. Жеребьевка. Я усмехнулся, когда она перемешала пешки за спиной и вытянула вперед два кулачка. Ткнув пальцем в левый, я увидел на раскрытой ладони белую пешку. И пошел на Ульяну северным гамбитом[33]. Я разменял несколько пешек, принеся их в жертву во имя быстрого развития фигур. Основная угроза была для ее королевского фланга, ведь там западню устроили мои слоны. В партии с Ульяной я опять почувствовал азарт: тот, которого не было полтора года.
– Неплохо, неплохо… – бормотал себе под нос Александр Иваныч.
Сигарета тлела в руке. Я забывал затягиваться, и длинные столбики пепла падали прямо на стол. Но пару раз я все-таки втянул в легкие никотин, пока Ульяна думала, а я получил возможность блаженно откинуться на спинку стула.
На десятом ходу я выдвинул ферзя на h4. С виду мои ходы могли показаться хаотичными, но я того и добивался – сплошного беспорядка на доске. На лбу Ульянки залегла вдумчивая морщинка, когда она передвигала белопольного слона на е7.
– Мат! – воскликнул я и радостно, по-детски, хлопнул в ладоши.
Мат я давненько никому, кроме Александра Иваныча, не ставил, поэтому и не смог сдержать ликующей улыбки. Ульяна не выглядела расстроенной, наоборот, она с радостью протянула мне руку над доской, и я с гордостью пожал ее ладонь.
– Спасибо за игру, цербер. Увидимся на посадке в Буэнос-Айрес, – улыбнулась она и, поднявшись, упорхнула прочь.
Взглянув на экран телефона, я понял, что везде опоздал. Цифры показывали половину седьмого, а добраться до дома за полчаса я бы точно не успел. Но мат, поставленный Ульяне, грел сердце. Турнир в Буэнос-Айресе теперь меня не пугал. Мне опять захотелось победить.
* * *
Цербер. Прозвище, застрявшее у меня в голове. Я думал о нем, пока стоял у шлагбаума на въезде в коттеджный поселок, а потом – пока ворота открывались. Раньше я был только щенком, а теперь вырос до цербера.
– Ты опоздал, – разнесся эхом по всей прихожей голос отца.
– Я знаю, мы были в шахматном доме, Александр Иваныч показывал новую версию королевского гамбита, – пожал плечами я, скидывая ботинки.
Внутри все тут же скрутило, стоило отцу выйти из гостиной в коридор. Он вальяжно стоял, прислонившись к косяку. Я устало скинул ботинки на коврике у двери, и с босых ног осыпались остатки сухого песка. Носки валялись где-то в машине: я не потрудился их найти.
– Опять врешь. – Он кивнул на мои ноги. – Песок в шахматном доме нашел? Где был, паршивец?
– Я по телефону тебе говорил… Мы выходили прогуляться… Ты же сам с Александром Иванычем разговаривал! – с надрывом воскликнул я, видя, как он приближается.
Отец был зол. В последнее время – все чаще, а я постоянно давал поводы: ни одной выигранной партии за полтора года, около миллиона потраченных на турниры денег – сплошное разочарование. В прошлом году я еле окончил школу: отцу пришлось оплатить еще и мое дальнейшее обучение, потому что экзамены я сдал из рук вон плохо.
– Не дави на меня, – прошептал я.
– Чего? – прошипел он, приблизившись и цепко взяв меня пальцами за подбородок. – Я на тебя давлю? Ты знаешь, сколько я денег вбухал в твой Буэнос-Айрес? Знаешь, сколько стоили билеты? Сколько стоит одна твоя тренировка?
Я отрицательно качнул головой, даже не пытаясь вырваться из его захвата.
– Может, знаешь, сколько я заплатил за твое участие? – продолжал отец. – Или знаешь, сколько стоило собрать команду, которая поедет с тобой?
И этого я тоже не знал, поэтому затравленно шмыгнул носом. Отец вынудил меня посмотреть ему в глаза, больно стиснув мои щеки пальцами. И я уставился на него, чувствуя, как глаза становятся влажными.
Он наотмашь шлепнул меня по щеке. Не больно, скорее, унизительно, но во рту все равно появился металлический привкус.
– Не обосрись в
