пару часов смог задремать в самолете. В висках давило от усталости, а в глаза будто песка насыпали, и они слезились. Все время хотелось зевать.
Соперник записал свой ход. Он напал пешкой на моего коня, но я решил сделать рокировку, тем самым обезопасив короля. Глупо было терять такую фигуру в начале игры и менять коня на жалкую пешечку, но я уже допустил такую осечку.
Самодовольная улыбка аргентинца меня взбесила. Я взял пешку ферзем на f3 и перешел в резкую, острую атаку. Он тоже вывел ферзя, поставив на f6, а я объявил ему шах белопольным слоном, заставив сдвинуть короля с безопасного места на седьмую горизонталь.
Защищенной пешкой я опять напал на ферзя, желая прогнать его с моей половины поля. Глаза закрывались, но я жаждал стереть раздражающую меня ухмылку с загоревшего под аргентинским солнцем лица соперника. Внутри я чувствовал сворачивающуюся змеиным клубком агрессию и изо всех сил старался ее подавить.
«Его нужно выиграть, а не дать ему в морду», – подсказывал внутренний голос.
Я сознательно разменивал одну пешку за другой, беря центр под свой контроль. Тактически мои фигуры бежали впереди: я развил слона и ферзя, а аргентинец – только ферзя. Но он был почти без потерь, а мои белые пешки, слон и конь безжизненно стояли у шахматной доски.
Только на тринадцатом ходу он вывел коня, а на пятнадцатом я объявил шах ладьей. Аргентинец начал стучать каблуком ботинка по передней ножке стула, чуть покачиваясь на поскрипывающей мебели. Я сидел замерший и даже не дышал, и осознал это, только когда взял влажными напряженными пальцами своего белого ферзя и опять на шестнадцатом ходу объявил аргентинцу шах.
Я знал, что поставлю ему мат через ход, если он возьмет чернопольным слоном моего ферзя. Как только противник коснулся покатой макушки фигуры, я победоносно улыбнулся. А стоило фетровому дну слона соприкоснуться с клеткой f8, я мгновенно сходил слоном на с7. Мат.
Аргентинец наспех пожал мне руку. Арбитр зафиксировал мою победу, и я поднялся с кресла. Партия заняла около часа.
Вторая партия турнира была в тот же день, и ее я завершил за тридцать минут, разыграв атаку Маршалла и победив несчастного, вечно сморкающегося бразильца в тактике. Тот слишком увяз в миттельшпиле.
– Поздравляю! – воскликнула Ульяна, подбежав ко мне. – Можно тебя обнять?
– Можно, – отмахнулся я.
И она крепко стиснула меня в объятиях. Я неловко обхватил ее талию одной рукой в ответ, а другой скользнул по светлым коротким волосам.
– Александр Иваныч ждет нас в гостинице, – оповестила она, потянув меня за руку к выходу. – Он забрал все чемоданы. Как ты? Выглядишь усталым…
– Еще бы! Я не спал сутки, – хмыкнул я. – Сейчас завалюсь спать. Завтра партия только в одиннадцать утра.
– Вечером опять потренируемся…
– Может быть. Кажется, блестящий старт для турнира.
– Неплохо, – согласилась Ульяна, – но, когда ты в начале растерял фигуры, я немного напряглась.
До гостиницы мы решили прогуляться. Первую половину пути солнце припекало так, что на макушке можно было топить масло, а потом хлынул резкий тропический дождь. Мы оба вымокли, документы в рюкзаке тоже слегка отсырели, но от воды и такого прилива бодрости мне даже спать расхотелось.
Ульяна все время молчала, но я видел, как капли дождя скатывались по ее красивому, довольному лицу, которое она смешно подставляла ливню. Ресницы слиплись, а щеки разрумянились от жары. Сейчас она напоминала звезду из какого-нибудь попсового клипа на музыкальном канале.
– Где вас черти носят?! – встретил нас на пороге Александр Иваныч. – Поздравляю с победой!
Он хлопнул меня по плечу.
– Я спать.
– Вечером зайди в мой номер, разберем некоторые партии на завтра. Есть предложение сыграть защиту Грюнфельда.
– Не хочу ее играть, – отмахнулся я, поморщившись. – Может, дебют четырех коней?[34] Или дебют Понциани?[35] Последний, кстати, я разбирал перед вылетом. Может получиться неплохая атака. Она нечасто встречается.
– Защита Грюнфельда надежнее, – настаивал Александр Иваныч.
– Да не люблю я ее! – взорвался я. – Мне не нравится этот дебют! Может, кому-то он и подходит, но у меня совсем другая манера игры, это не моя динамика, не мои фигуры!
– А я твой тренер!
– Все устали! – вмешалась Ульяна, коснувшись моего плеча, но почти сразу отдернула руку. – Давайте отдохнем, а вечером разберемся с дебютами… Может, стоит дать Рудольфу шанс? Он же прекрасно отыграл сегодня, наверняка знает, что делает.
Александр Иваныч шумно выдохнул. Кожей чувствовалось его раздражение. Я не стал слушать ответ тренера и молча пошел к своему номеру, на прощание мельком, но благодарно улыбнувшись Ульяне.
* * *
В номере стояла жара, и проснулся я весь липкий на сбитой влажной простыне. Ни подушки, ни одеяла не было, и, только оглядевшись, я обнаружил, что они валяются на полу. Тяжелый сон больше напоминал удушливый морок. Обратив внимание на электронный будильник, стоящий на тумбочке, я с трудом осознал, что проспал четырнадцать часов.
Цифры показывали три пятьдесят утра, и только спустя несколько секунд я понял, что проснулся не просто так: на всю комнату разносилась трель телефонного звонка. Отец. Я резко сел на кровати, схватив вибрирующий гаджет, и принял вызов. Внутри все разом екнуло: и сердце опустилось, и до пяток волной прошла дрожь.
– Да, папа? Что случилось?
– Ты спишь? – удивился он.
– У нас четыре утра. Разница во времени, – напомнил я.
– Мне звонил Александр Иваныч, – рыкнул он в трубку. – Почему ты не исполняешь указания тренера?
Мое дыхание сбилось. Слова никак не подбирались, и поэтому я только крепче вцепился в телефон. Тошнота резко подступила к горлу, а виски прострелила острая боль, словно у меня за секунду рухнуло и тут же поднялось обратно артериальное давление.
– Я исполняю… Пап… Ну, он не понимает…
– Он-то не понимает? А кто за полтора года не выиграл ни одного турнира? Бездарно сливал все партии вничью?! – Он рявкнул в трубку так, что я отнял телефон от уха. – И будешь еще на тренера вякать, щенок? Чтобы делал то, что он тебе скажет! Сколько партий осталось?!
– Это была только одна тридцать вторая финала… – пробормотал я. – Много. Они все на выбывание.
– Не дай бог, Рудольф, тебе проиграть турнир, – предупредил он. – Иначе это будет твоей последней поездкой. Ты прекрасно сыграл, соберись, мать твою!
– Соберусь, – проблеял я. – Не кричи, хватит. Я выиграю.
– Надеюсь! – процедил папа. – Хватит меня разочаровывать. Я возлагаю на тебя слишком большие надежды и трачу кучу денег!
Он сбросил звонок первым, но я еще долго прижимал трубку к уху. Закрыв глаза, я ощутил, как к горлу внезапно подступила
