то же!) Никто не зовет.
— Наверное, вы сами к этому не стремитесь.
— Да, пожалуй. Не чувствую в себе уверенности.
— Мне казалось, уверенности в вас на десятерых.
— Ах, оставьте, пожалуйста! Когда я говорю про недостаток уверенности, я имею в виду, что сомневаюсь в своей способности стать хорошей женой.
— Откуда такое заключение?
— Я не способна поддержать мужчину. Преданная жена должна быть мягка и снисходительна. А я, напротив, ужасно своенравна. Вместо того чтобы дарить супругу, как положено, душевный покой, я в роли благоверной смогу лишь подлить масла в огонь.
— Но вы не знаете этого наверняка.
— Я знаю себя и на этом основании могу делать выводы!
— Ну ладно, а что же тогда с любовью?
— Любовь я признаю. Любовь признаю, а брак — нет.
— То есть для таких отношений вам уверенности хватает?
— Пытаетесь подловить на противоречии? Если я влюбляюсь, ни о какой уверенности речи уже не идет. Остается просто жить дальше. Я могу чувствовать уверенность в том, что делаю, в своей работе, но… если уж я влюбилась, то ничего вокруг не вижу и не слышу, любовь меня ослепляет.
— Вас? Вы шутите?
— Это правда.
Заверив Нисину в правдивости своих слов, Намбара Сугико испытала странное чувство. Она могла по доброй воле отдаться ослепляющей страсти, но как раз из этого следовало, что полного ослепления не переживала никогда. Вот что она осознала.
— А вы женились по любви?
— Нет, после смотрин о-миаи, первых же.
— И сколько уже в браке?
— Четыре года.
— И дети есть?
— Еще нет. Но мы думаем завести.
Намбара не смогла сдержать улыбки. Поймав взгляд Нисины, она пояснила:
— Попробовала представить, какова она, ваша любовь. Способны ли вы достичь пределов возможного? Или, что вероятнее, один плюс один у вас обязательно равняется двум?
— Вы видите меня насквозь. Я действительно из тех, кому жизненно важно, чтобы две единицы в сумме давали двойку. Всегда.
— Вы совсем не поэт! Впрочем, так и есть: вы не поэт, а сотрудник радиовещательной компании.
— А что скажете о себе?
— О себе. Я свои поступки расчетам не подчиняю. Пусть даже один и один дают в сумме три или не дотягивают до двух, меня это не смутит. Все равно в мире есть то, что никаким правилам счета не подчиняется и от человеческого понимания ускользает.
— В нас самих есть то, что мы понять не в состоянии, — и ничего, живем и радуемся.
— Будет вам! Именно непознаваемое в человеке делает его живым.
— Ну не знаю. Тут я с вами не согласен.
Намбара Сугико подумала, что ни в коем случае не должна влюбляться в этого мужчину. Но в этот момент он продолжил:
— И тем не менее попал под ваши чары. Наверное, потому, что вижу в вас существо из какого-то неведомого мира.
Они вышли на улицу.
— У вас стоит поучиться. Не каждый умеет так пить.
— Это весьма печально — пить не пьянея! Я, конечно, испытываю легкую эйфорию, но иногда хочется совершенно забыться. Раньше мне часто удавалось погрузиться в это приятное состояние. В том числе когда я слушала музыку или любовалась природой. А теперь не получается. Не могу освободиться от себя ни на минуту.
— А я в принципе не способен ни в чем забыться. Всегда сохраняю трезвый взгляд на вещи. Я это осознал как раз благодаря музыке. Своего рода Neue Sachlichkeit[75]. Только в моем случае художественный метод стал еще и жизненной философией.
— Поучиться стоит у вас. И не только хорошему.
Внезапно руки Нисины Рокуро и Намбары Сугико встретились. Пальцы их переплелись. Напротив виднелся фасад какого-то отеля.
Намбара Сугико вернулась из воспоминаний недавнего прошлого на второй этаж пансиона, в котором снимала комнату. Была глубокая ночь. Намбара окончательно отделила для себя Нисину Рокуро от Хораи Кадзуко. Теперь ей казалось, что они с Нисиной в любом случае пришли бы к известному итогу, даже если бы хозяйки «Калевалы» вовсе не существовало. Но что такое любовь? Подлинного взаимопонимания у них с Нисиной не было. Он ничего не знал о ее прошлом и почти не представлял, чем она живет сегодня. Намбара приоткрыла ему одно из своих обличий, но и только. Даже если бы Нисина изучил его на треть, он все равно ухватил бы, по сути, лишь десятую часть картины. Намбара, в свою очередь, тоже мало что знала о Нисине. Кажется, ему лет тридцать пять — тридцать шесть? Четвертый год женат, распространенный среди мужчин типаж, так? «Нет, не так», — возразила она себе. И возразила не из желания пощадить собственное самолюбие, а потому что в отношении Нисины, как ей казалось, в ней просыпалось что-то исключительно чистое, не имеющее отношения к физическому влечению. Чувств достаточно. Никакого глубокого понимания для любви не требуется.
Намбара потушила в пепельнице прогоревшую сигарету. На лице ее какое-то время блуждала улыбка.
Наблюдение за собой, все сильнее увлекающейся Нисиной, иными словами, за Анан, лишь недавно появившейся на свет Анан, заставит позабыть о преподавании, о буднях всеми уважаемой дамы, сухой и скучной, и я вновь стану прежней. До чего отрадное зрелище. И до чего увлекательное!
Намбара Сугико переоделась ко сну и расстелила футон.
Люби, Анан. Пылай.
IV
После концерта кансайских учеников госпожи Таниямы прошло несколько дней.
Нисина Рокуро, Хораи Кадзуко и Намбара Сугико во второй раз собрались вместе. С момента первой общей встречи прошло уже больше полумесяца. Хотя по двое все они виделись часто. Связь между Нисиной Рокуро и Намбарой Сугико — точнее, той ипостасью Намбары, что носила имя Анан, — постепенно становилась все крепче. Но они жили прежней жизнью, абсолютно независимо друг от друга. Вместе не ночевали. И на работе, если решали какие-то вопросы, из образа деловых партнеров не выходили. В присутствии посторонних Намбара полностью изгоняла из себя Анан. Со стороны могло показаться, что ее приятельство с Хораи Кадзуко тоже приобретает все более доверительный оттенок. Но Намбара душу перед новой знакомой не раскрывала. Хораи Кадзуко, не делая пауз и не меняя интонации, высказывалась обо всем подряд: о жизни, о любви, о музыке. «Я, — заявляла она, — не считаюсь с нормами морали и завязываю романы с самыми разными мужчинами. Я — гуманист. Я — человек искренний, я иду по жизни прямым и честным путем!» А Намбара слушала, поддакивала и кивала. Изредка, когда хозяйка все-таки обращалась к ней: «А вы как думаете?» — пожимала плечами: «Даже не знаю…» И натянуто улыбалась попыткам провозглашать из-за ширмы показной откровенности приукрашенную полуправду. В конце концов,
