гимнастерке. Черные густые волосы упали ему на лоб и мотались из стороны в сторону. Иногда мужчина выпрямлялся и, не оглядываясь, кричал:
— Лелечка, выходи!.. Трава-сор все!
Потом поднимал голову и хрипло, перевирая мотив, начинал петь:
— Бывали дни… гуляли мы… А нынче дни… гуляйте вы…
За моей спиной раздалось частое дыхание. Я обернулся и увидел бледное лицо Кати.
— Военком. Александр Ляксеевич! — проговорила она, скосила на меня безумные, как у молодой лошади, глаза, подумала и добавила: — Дядя Саша…
Так я впервые увидел своего будущего отчима дядю Сашу.
В комнату упали лучи солнца. Желтый пол вспыхнул и стал прозрачным, как свежий липовый мед. Я знал, что доски нагрелись и на них приятно встать босыми пятками. У кровати лежал маленький чемодан с откинутой крышкой. В него я с вечера собрал все для командировки. Оставалось только бросить электробритву.
Я всегда любил заранее готовить все для командировки. Нет ничего приятнее для меня, чем собираться в дорогу. Перемена обстановки всегда манит. Правда, к концу срока командировки всегда устаешь, тянет к друзьям, к привычной обстановке, к редакционным разговорам. Но проходит десять дней, ночью ты просыпаешься от короткого гудка «кукушки» и вдруг утром к тебе приходит мысль о дороге.
Сегодняшняя командировка для меня особая. Возможно, я встречусь с НЕЙ.
В последний раз, пять лет назад, она была в Алма-Ате проездом. Приехала ко мне поздно ночью и уехала рано утром. Мы почти ни о чем не разговаривали.
Под утро, отвернувшись к стене, она заплакала. Она плакала беззвучно, чтобы не разбудить меня. Я протянул руку и погладил ее по лицу. Щеки были мокрые.
— Что ты там в своем городе делаешь? — спросил я.
— Ничего не делаю. Вспоминаю, как мы с тобой ездили в деревню… А это правда, что дядя Саша?..
— Да, — ответил я. — Это правда.
— Мне кажется, что я полюбила там все. Мне кажется, что я никогда не была так счастлива, как там, у тебя в деревне.
Я молчал. Она коротко всхлипнула и сказала:
— У нас мог бы быть сын… Но его никогда не будет. Потом на курорте я нарочно лезла на самый верх вышки и прыгала, хотела убиться, но стукнулась животом о воду…
Странно, но во время командировок я всегда вспоминаю. Может быть, это происходит со мной потому, что я освобождаюсь от всех своих привычных обязанностей, а одиночество гостиничных номеров настраивает на лирический лад. Лежишь на узкой койке, вслушиваешься в шаги по коридору и вспоминаешь.
Я быстро прошел на кухню, поставил кипятить воду для кофе, а сам включил перед зеркалом электролампочку и стал бриться. Мотор «Невы» гудел ровно. Все-таки как быстро летит время. Во времена моего детства брились опасными трофейными бритвами, на узких холодных лезвиях которых можно было прочитать слово «Золинген». У дяди Саши тоже была такая бритва…
Много лет спустя, уже став взрослым, я узнал, что в тот день, когда он пришел к нам пьяным, из Горького приезжала специальная комиссия разбирать его личное дело. Жена написала в облвоенкомат длинное письмо, в котором старательно пересказала всю ту правду и неправду, путешествующую по деревенским улицам об отношениях между дядей Сашей и моей матерью. Члены комиссии, порасспросив кое-кого, предложили дяде Саше единственный на их взгляд выход — уволить мою маму и прекратить «эти безобразия».
Несмотря на столь строгое предписание комиссии из области дядя Саша отвез свою жену в небольшой выселок, где у него стоял родительский дом, и, как рассказывали потом в деревне, сказал:
— Сама знаешь, Нюша, что не люблю я тебя, как и не любил никогда. Что обкрутили нас в церкви, когда я был зеленый да бедный. А ты ведь из богатеев, ведь так и женили меня, дурака, силком. Помнишь, как перед свадьбой выпороли меня отчим мой с братьями. Ведь сидел на стуле в свадьбу только на одной половине… Жил я — тебя не обижал, а теперь прости. А сына как хочешь: или у себя оставь, или мне отдай. Ты знаешь, что ему будет хорошо…
Через несколько дней мама и я переселились из кислямовского дома на второй этаж райвоенкомата.
Просторные комнаты с большими теплыми окнами. Круглые, высокие голландские печи. Разрисованные масляными красками потолки. Ровные, без скрипа полы. После темной избы Гусельниковых мне казалось, что я попал в сказочный дворец.
Через три дня вечером дядя Саша вошел в мою комнатку с большим свертком в руках. За ним в дверь протиснулись мама и Катя, которая теперь не вылезала от нас сутками. Ей страшно нравилось, льстило ее самолюбию бывать в доме военкома.
Смущенно потерев тонкую острую переносицу, дядя Саша сморщился и сказал:
— Что-то я тебе принёс, Валентин… Валя… Вот тебе я принес этот сверток…
— Ой, что там? Что там? — изображая за меня любопытство, воскликнула Катя. — Давайте быстрее поглядим…
В этот момент я строгал мачту для корабля и на моих коленях лежали стружки. Я смутился и поспешно начал отряхивать брюки. После Катиного вскрика мне расхотелось узнавать, что в свертке.
Торопясь и смущаясь все больше, дядя Саша развернул газету и достал длинные брюки, а потом гимнастерку с настоящими солдатскими пуговицами.
— Это тебе, — сказала мама. — Примерь-ка.
Воротник колол не привыкшую к твердой материи кожу, но все равно сердце мое замерло от восторга. Я почувствовал себя взрослым. Ведь только взрослые носили такие широкие, такие длинные штаны.
— А теперь скажи, — зашептала мне на ухо Катя. — Скажи спасибо, — она чуточку помедлила и быстро добавила: — Спасибо, папа!
— Спасибо, — пролепетал я и испугался тишины вдруг наступившей в комнате. — Дядя Саша…
Он растерянно моргнул, пристально посмотрел на меня, все понял и, быстро наклонившись и потрепав по плечу, вышел.
— Ты разве не слышал, что тебе сказала тетя Катя? — спросила мама дрожащим голосом. — Как она велела тебе назвать дядю Сашу?.. Я жду…
— Папой, — прошептал я, не понимая, для чего она заставляла называть так дядю Сашу, ведь я знал, что у меня на Дальнем Востоке есть настоящий отец.
