хозяйку. Ей он был предан душой и сердцем. Она взяла Валеру на работу, когда он никому не был нужен и уснул однажды на заднем дворе рынка в отходах и ящиках. Анжела его там нашла, обругала, потом привела к себе в съемную квартирку, отмыла, накормила и велела работать, а не бухать. Валера оказался не приезжим, а настоящим москвичом. Когда-то жил неподалеку от рынка, в старом панельном московском районе, в стойбище однотипных пятиэтажек, которые теперь сносились так быстро, что не успеваешь уследить. Еще вчера дом стоял, а сегодня уже высится новостройка. Валера был искренним, по-своему честным и совершенно бесхребетным. Ему нужно было от кого-то зависеть. Когда-то он зависел от жены – властной хабалистой бабы, которая после развода забрала квартиру и выставила Валеру на улицу. Буквально в одних штанах. Валера не стал выяснять, как это произошло и есть ли способ вернуть себе хотя бы половину квартиры, оставшейся ему в наследство от родителей. Он предпочел отступить и смириться. Спал в парке, ел где придется. Начал бухать, естественно. Работы тоже не было. И тогда, на задах местного старого рынка, на который Валера ходил сначала с бабушкой, а потом с мамой, он решил, что готов умереть. Зачем ему такая жизнь? Но у судьбы, появившейся в лице Анжелы, на Валеру оказались другие планы. Она взяла его на работу, помогла снять комнатушку. Валера не знал, за что ему выпал такой шанс. Так что он только улыбался, слушая, как Анжела его в очередной раз отчитывает и распекает.
Анжелу не понимал не только Валера – вообще никто на рынке. Эти злосчастные пять узбекских помидоров, стоивших как два килограмма обычных, она держала специально для одной покупательницы. Анжела, знавшая все про своих клиентов, помнившая имена детей, бывших жен, тещ, свекровей, так и не смогла разговорить эту Женщину. Знала только, что зовут ее Саломея, но так и не смела обратиться к ней по имени. Это ведь не «Маша», не «Даша», а что-то нереальное, значительное, то, что даже произнести не решаешься от трепета. Анжела знала, что Саломея обязательно придет понюхать узбекские помидоры, и заранее укладывала ей в пакет один. Завернутый в сетку или пергамент. Да, в Москве правильно говорить «пакет», а не «кулек». Саломея поначалу отказывалась, а потом принимала с благодарностью. Открывала сумочку, доставала кошелек и долго в нем рылась. Анжела знала, что денег нет, и махала руками – так берите, подарок. Саломея кивала, покупала один огурец или одну луковицу.
– Всего одну? – уточняла торговка.
– Зачем мне больше? Я завтра приду за свежими, – отвечала покупательница.
– Да, завтра будет завоз, – кивала Анжела.
И так было каждый день: женщина приходила, нюхала помидоры, покупала чеснок, Анжела аккуратно выдавала ей один узбекский помидор в подарок, как постоянному клиенту.
– Что ты с ней носишься? – не понимала соседка Кристина, торговавшая зеленью. Саломея и к ней подходила, разглядывала зелень, иногда покупала стручковый лук. – Все время спрашивает про салат. Я ей уже и рукколу предлагала, и айсберг – все не нравится. Морщится. Спрашивает про какой-то клиф, а я не знаю про такой салат. Никто не знает, я спрашивала. Даже латук заказала и привезла специально для нее – опять не то.
– Оаклиф, наверное, – заметила я, не сдержавшись. Я тоже не раз видела эту женщину. – А ваши салаты ей не нравятся, потому что вы сверху их поливаете водой, а снизу они гниют. От пучка почти ничего не остается.
– Ой, еще одна умная нашлась, – отмахнулась от меня Кристина, но без злобы – я ведь у нее тоже была постоянной клиенткой. – Что за салат-то такой?
– Похож на листья дуба. У него ореховый привкус. Как по мне, он немного горчит, – ответила я. – Но его не нужно ничем заправлять, только маслом. Он вроде как самодостаточен.
– И сколько я этого клифа продам? – уточнила скептически она.
– Думаю, немного, – призналась я.
– Все-таки она очень красивая женщина, – заметила Анжела.
Да, Саломею, которой на вид было далеко за семьдесят, никто бы не посмел назвать бабулей или бабушкой. Она была именно Женщиной с большой буквы. Всегда с укладкой, маникюром. Вся одежда выглажена до последней складочки. Сумочка расшита бисером, как и кошелек. Саломея держалась спокойно и безукоризненно вежливо. Терпеливо ждала во вдруг образовавшейся очереди. Пропускала Валеру, если тот нес ящик с яблоками или грушами. Приветливо улыбалась. Но никому не позволяла перейти невидимую черту, тут же, по жестам, осанке, уж не знаю как, давая понять, что не потерпит панибратства, хамства и грубости. В ней была какая-то внутренняя сила, уверенность. При ней хотелось немедленно выпрямиться, расправить плечи и вспомнить толчки матери в спину: «Не горбись, сиди ровно». А еще эти бесконечные напоминания от воспитательниц в детском саду: «Не шаркай, поднимай ноги. Не хлюпай (относилось к супу), не сюрпай (это уже к чаю или компоту; мне всегда было интересно, почему супом хлюпают, а чаем сюрпают или с¸рбают, я слышала оба варианта)».
Я в то время была беременна сыном и все время лежала на сохранении. Меня отпускали из больницы домой на неделю, а потом я снова оказывалась в стационаре. В тот день мне стало плохо, живот тянуло, перед глазами мелькали точки, люди, ящики. Кажется, Анжела успела меня подхватить, пока я не потеряла сознание, и усадила к себе, на ящики за прилавком. Тут же появилась Жанна – я ее всегда называла «тетя Жанна», а она выдавала мне чай. Так называли ее немногие. Обычно только по имени. «Тетя», «бабушка» – это все шло с Кавказа, в Москве так не обращаются. «Жанна», и все. А она была уже женщиной взрослой. И ей хотелось слышать «тетя». Для статуса. И мое совершенно непроизвольное «тетя Жанна» оказалось для нее приятным. Она меня всегда замечала и подходила узнать, не хочу ли я чаю или кофе, может, перекусить? Тетя Жанна отвечала на рынке за кормление продавцов, развозила на тележке горячие напитки. Лепила манты, делала плов. Как она умудрялась готовить все это в своем закутке на одной конфорке? Я помню, как тетя Жанна склонилась надо мной и заставила выпить чай, вливала мне в рот из чайной ложки по капелькам. Терпеливо, придерживая голову. Следующее, что помню, – мне уже получше, я вроде как пришла в себя. Пью сама чай из стаканчика. А рядом сидит Саломея. Мне тут же захотелось собраться, подтянуться. Я выпрямила спину и, кажется, опять потеряла сознание. Потом помню каких-то людей, перепуганные лица Анжелы, тети Жанны. И рядом с собой
