class="p1">Тогда мама молча встала, взяла плащ и сумочку сестры и выкинула их за дверь квартиры, на лестничную клетку. Сестра закричала, выскочила собирать плащ и сумку. Кричала, что она кормила племянницу, последний кусок отдавала, а сестра такая неблагодарная тварь оказалась.
…Саломея будто спешила рассказать, что давно хранила на сердце, ни с кем не делилась. И, получалось, Анжела оказалась последней слушательницей.
– Как же вы? Кому позвонить? Может, детям, внукам? – спросила Анжела.
– Нет, никого нет, – ответила Саломея.
– А почему вы так помидоры узбекские любите? – Анжела, конечно, задала самый дурацкий из всех вопросов, которые можно задать женщине с сердечным приступом.
– Мы с мамой жили в Ташкенте. Недолго. Несколько лет. Мы уехали, когда пришли за вторым сыном тетки. Мама говорила, надо уехать. На время, пока все не затихнет. Но остались там на четыре года. Ничего не затихало. Вот там мне было хорошо. Мама работала стенографисткой и машинисткой, и нам хватало на жизнь. Был еще человек, он нам помогал. Наверное, у мамы был с ним роман, не знаю, но не осуждаю ее. Мне он покупал красивые платья, как у настоящей девочки-узбечки. Такие разноцветные, яркие, но легкие, невесомые. В них в самое пекло совсем не жарко. Вот там я и полюбила жару, помидоры, лепешки. А потом мама сказала, что нам пора возвращаться в Москву. Я помню, как горько плакала. Я успела завести подружек, бойко лопотала по-узбекски. Сейчас, конечно, ничего не помню. Только музыку языка могу узнать, интонации. Они совсем другие. Может, что-то случилось у мамы с ее покровителем, может, она опять убежала, когда почувствовала опасность. Она и вправду обладала звериным чутьем – умела вовремя исчезать, защищать меня. В нашей московской квартире все было хорошо. Никто не взломал замки, ничего не вынесли. Все было так, как мы оставили. Значит, про нас опять забыли или махнули рукой.
– Вы были замужем? – спросила Анжела.
– Нет. Был один человек, но я не смогла бросить маму. Заботилась о ней. Не представляла, как могу переехать к кому-то и заботиться о ком-то еще, – пожала плечами Саломея. – Мама долго прожила, умерла в восемьдесят девять лет. Прожила бы дольше, если бы не упала. Гололед был, она хотела прогуляться. Упала у подъезда, сломала шейку бедра. А умерла в больнице. Хотя я к ней каждый день приходила. Наверное, недоглядели. Не знаю. Вот и я – живу и живу. Никак не умру.
– Сколько вам лет? – Анжела опять задала дурацкий вопрос, но Саломея улыбнулась.
– По ощущениям, сто пятьдесят или двести пятьдесят. Кажется, я прожила несколько жизней. Думаю, я тоже сейчас умру.
– Нет, «Скорая» уже едет. Вы не умрете! – воскликнула Анжела.
– Спасибо тебе, дорогая, за помидоры, – ответила Саломея, закрыла глаза и умерла. Когда приехала «Скорая», им оставалось только констатировать смерть.
Анжела плакала навзрыд, рассказывая мне про смерть Саломеи, я тоже. Я не знала, за что судьба дарует жизнь одному человеку и забирает у другого. И мой ребенок у меня в животе, которого не принимает мой организм, – это судьба или борьба? Отрицательный резус-фактор. Если честно, я до этого понятия не имела, что он у меня есть. Но тогда приехала «Скорая», меня погрузили в машину и отправили в роддом на сохранение. Там-то я и узнала, что мой организм с отрицательным резусом отвергает ребенка с положительным. И вообще, если я доношу ребенка, это можно будет назвать чудом. Да, «резус-конфликтных» вакцин тогда не существовало, и единственным способом сохранить жизнь матери и ребенка было внутриутробное переливание крови. Так что я ничего не знала о дальнейших событиях. Пришла на рынок, когда уже родила сына.
Анжела была на месте, как и Валера.
– Родила, мальчик, – сообщила я Анжеле.
Она кинулась ко мне обниматься. Потом мы долго сидели на ящиках под прилавком. Анжела рассказывала. Саломею хоронили они с Валерой. Но на похороны скинулись всем рынком. Похоронили в этом же районе, на местном кладбище. Надо будет еще скинуться, чтобы крест поставить.
– А может, она некрещеная была, – заметила я.
– Может. Но отпевание было, в той церкви, которая еще не достроена. Она уже действует. Там дешевле. Батюшка молодой, неопытный, еще и заикается, но зато недорого взял. Очень старался. Даже певчие были. Вроде как из местного кружка в Доме культуры. Пенсионеры собираются, поют. В церквях тоже поют. Бесплатно. Очень душевно пели. Мне понравилось.
– Сколько нужно на крест? – спросила я, доставая кошелек.
– С ума сошла? У тебя же ребенок! Сейчас на него все траты! Только успевай! – отмахнулась Анжела. – Когда начнешь прикармливать, приходи, кабачки тебе дам, лучший первый прикорм. И картошку молодую только бери. А бананы только перезрелые, чтобы с чернотой уже. Их запечь надо и с яблочком печеным смешать. Очень вкусно, и прокакается заодно.
– Откуда вы все знаете? – удивилась я.
– Как откуда? Так я уже трижды бабка, считай! – воскликнула она. – Раз в месяц деньги посылаю. Зачем еще бабка нужна? Только успевай отправлять переводы. А если позвонят с днем рождения поздравить, так, считай, счастье. Внуки меня любят. Я ж работаю, далеко, к ним никак не выберусь – билеты на самолет дорого стоят, а в поезде я уже не могу, спина и ноги болят. Так я бабка на расстоянии. Когда посылки от меня получают, всегда звонят, благодарят. Очень хочу их повидать. Старшего внука видела, двоих младших нет. Вот поторгую еще немного и поеду к ним насовсем. Стану настоящей бабкой. Буду сидеть с внуками.
– У Саломеи нашлись родственники? – спросила я.
– Нет, никого. Меня даже в квартиру не пустили. Наверное, все вещи на помойку выбросили. Или, может, она кому квартиру завещала, так я тоже не знаю. Может, у той тети родственники еще были. Но ведь именно мне звонили из морга, значит, больше некому было. Я хожу к ней на могилу. Нечасто. Когда успеваю. И в церкви свечку за ее упокой ставлю. Может, и встретилась она со своими родителями там, на небесах.
– Да, а квартира отошла не пойми кому, – заметила я.
– Не говори так. Не надо, – строго сказала мне Анжела. – Те дома скоро вообще снесут. Все пятиэтажки. А жильцов в новые районы переселят. Я вот думаю, кто тогда к нам на рынок станет ходить? И что с нами будет? Нельзя так, одним махом. Столько людей пожилых, а вокруг ни одного магазина, только мы, рынок. Вот переселят их на старости лет, а им здесь привычно, здесь их не обидят, не обсчитают. Они же не молодежь, чтобы еду в доставке заказывать. Да
