который совсем-совсем готов стать весенним, и птицы, летающие над пляжем и океаном, и бледные сердолики, рассыпанные в Коктебеле так неожиданно щедро, будто ожившие акварели, в которых никогда не присутствует человек. А почему, почему их автор, так любивший людей вокруг себя, никогда не пускал их в свои акварели? Может быть, человек был бы неуместен здесь, он был бы попросту неприметен. Это – иной мир, иные измерения, иная жизнь.
Какая Тишь, какая Высь обитают в Коктебеле. Как мал и как не в центре здесь человек. Как мал и как не в центре человек во Вселенной! Он не нужен ей, и она к нему равнодушна. Грустно ли это? Не знаю. Есть в этом что-то очень светлое – смиренно осознавать малость и неглавность места человека.
Здесь легко обрести веру, здесь трудно не уверовать, здесь душа растет, причащаясь Величию, Бесконечности, Космическому… И я молчу, потому что во мне – полет и молитва. Только нет, нельзя – «полет и молитва». Это одно и то же – моя молитва и мой полет. Я лечу в том небе, которое «не над нами, а в нас», а это же и значит, что я молюсь…
В умной книжке написано, что Будда ничего не делает, а только позволяет Бытию случаться. И когда у человека наступает такое, он при этом достигает природы Будды.
О том ли это, что случилось со мною? Не помню уже, когда это случилось впервые, когда я не делала, а оно делалось само? Что делается сейчас, когда я сижу неподвижно у окошка нашей коктебельской каморки, глядя в воздух одесского двора и бруклинской набережной, не думая, не размышляя, а только существуя? Что-то очень хорошее, очень большое, очень сущее, что-то из сути Бытия, может быть. Летаю ли я? Летаю. Плыву в Бесконечности и в Тишине. Но при этом что-то летает и во мне. Что-то парит, плывет, летает внутри меня в моем внутреннем небе. Что это? Мы – бесконечность, небо, Тишина для того, что летает внутри меня? Или это та Тишина, Бесконечность, в которой я плаваю и парю? И значит ли это, что мое Небо, мой Космос одновременно летают во мне?
⁂
Мы просыпаемся рано утром. За окном пасмурно и тихо. Или солнечно и радостно. Или дождик задумчивый каплет. Или даже белый и тихий снег. Небо никогда не бывает пустым или нейтральным. Оно всегда живое и всегда разговаривает с нами. Где это все происходит? Здесь или там? Оно может быть здесь. Оно может быть там. Оно может хотеть быть там, но что-то в тебе мешает ему, как моя болезнь мешает мне летать в последнее время.
Мы идем по осеннему скверу, каждый наш шаг знает об осени и тишине. Мы едем в переполненном троллейбусе, или в автобусе, или в трамвае, или в метро. Иногда нам выпадает удача, и мы едем сидя, а чаще всего качаемся вместе с толпой пассажиров, и все это, конечно, здесь. Но улетает душа, и мы вслед за нею. И наступает тот самый полусон-полуявь, в котором, как за мокрым стеклом или в знойном мареве, происходят обычные и необычные чудеса. И мы улыбаемся им, и они кажутся нам такими естественными, да они и есть естественные… И где же все это – здесь или там?..
Нечто стоит за всеми пустяшными и малыми делами. Нечто стоит за повседневными обычными обязанностями. И это нечто размыкает все пустяки, создает из замкнутости незамкнутость. Все кажется очень важным. Главное стоит за всеми мыслями, поступками, – за всем. Оно постоянно присутствует в жизни и делает все в ней важным.
А потом вдруг в какой-то момент Главное уходит. И все события, мысли, слова и поступки теряют важность свою. Исчезает одно измерение. Исчезает измерение, которое переводит конечное в бесконечное. И все гаснет. И становится: работа, еда, сон, чтение, домашние обязанности… А жизнь? Нету. А бесконечность? Нету. И летать нельзя, и молиться не получается.
Как только Главное возвращается (а оно возвращается временами), сразу все озаряется. Тогда попадаешь в Космос, в Божий мир. И вместе с тобой все, что на земле, – и ребятишки, и перцы, которые нужно купить на рынке… А потом – хлоп. Кто-то нажал на кнопочку. Волшебство исчезло. И важного уже не видно… Живешь себе… Но я не хочу так жить. Мне нужно туда, где все – Главное, туда, где небо и, может быть, за-небо…
⁂
Сижу на балконе, глядя на речушку. Она не речушка, она канал, но поросший по берегам травой и кустами, но с рыбками, выпрыгивающими из воды, но с пеликанами и цаплями – целый мир, для меня – речной мир. И я зову этот канал речушкой. Смотрю на зыбь плавно уходящей куда-то, почти стоячей, но уходящей все-таки воды. Смотрю на рыбок, на кусты, на пеликанов. Чуть подальше – другой мир, мир океана. Там совсем другая вода, другие рыбы, другие пеликаны. А между ними – мир города с шумной автострадой, с магазинами и ресторанами, с людьми, снующими по своим делам. Смотрю на все это отстраненно, и то ли размышляю, то ли медитирую о множественном и одновременном сосуществовании различных миров в едином месте в единое время.
И вдруг как толчком меня озаряет, что жизнь осмысленна, что она нужна и прекрасна. И что неизвестная мне моя миссия обязательно есть, иначе меня бы здесь не было, что я ее каким-то образом осуществляю. Что ни болезнь, ни близкая смерть не могут помешать этому, а только являются его частью.
Ставшее уже привычным ощущение бессмысленности и ненужности моего существования на земле, ощущение не жизни, а медленного умирания, уходит мгновенно и без усилий, сменившись ощущением полноты, осмысленности и необходимости моей жизни, сколько бы ее ни осталось, – необходимости не мне, а миру, да простится мне эта кажущаяся нескромность.
Ничего не произошло, ничего не изменилось, никуда не ушли недомогание и плохие прогнозы, никуда не ушли пустота, слабость, сиротство, неразделенность предстоящего. Не ушли? Именно что ушли, исчезли, в мгновение меньше секунды! И всего только потому, что душа распахнулась. Вот оно и открытие. Все дело не в событиях, не в свершениях, не в размышлениях даже. Все дело только в этом – в распахнутости души и принятии в нее мира. Даже не мира – миров.
Пока замкнутая на своих болях, утратах, бедах и страхах душа остается одна, не впуская в себя мир, она и будет сиротой, пусть даже найдутся любящие ее
