люди. Она и будет обречена не на жизнь, а доживание, потому что не может быть жизни души, сосредоточенной только на самой себе, без большого, открытого мира. Но как только откроет она миру пусть хоть маленькое окошко, как только раскроет свои дверцы и впустит в себя этот мир (любой из множества – мир моря, мир цапли, охотящейся в речушке на рыбу, мир рыбок, мир птиц, мир людей), как только войдет в нее этот мир, так сразу и свершится чудо. Исчезнет сиротство (какое же сиротство, когда целый мир – семья), исчезнут бессмысленность и пустота существования (какие же бессмысленность и пустота, когда радость от насыщенности и полноты), и мысли о выполняемой и невыполняемой миссии станут просто ненужными и не будут никого волновать…
Господи, пусть бы это послужило началом…
⁂
У нас вся осень простудилась от мокрой серой крупы, что сыплется или льется с неба, от сырости и ветра, от зыбкости и неуютности. А в это время там, в Армении, стоят горы. Лежит армянская земля. Белеет сквозь туман и слякоть всегда светлый, всегда чистый Арарат. Святая гора. Библейская земля. Место, напоминающее людям о Боге, доказательство того, что Бог есть. И я улыбаюсь. Почему? Не знаю. Потому что они есть – Армения и Арарат. (Ну и что, что в Турции? Все равно он символ Армении.) Они всегда есть.
Давай праздновать нашу Армению. Эти древние горы, которые, кажется мне, были всегда, этот знойный луг, который не укроет нас от жаркого солнца. Людей, которые семьсот лет назад строили этот мост. Речку, которая кажется такой тихой, – но известна всем тишина горных речек! Коров, которым, как и нам, некуда и незачем спешить, потому что Времени нет, а есть… А что есть, что есть, любимый? Что есть для них, для зеленых деревьев и для нас с тобой вместо времени? И почему, если Времени нет, так остро я ощущаю единую ниточку, связывающую это «всегда», в котором стоят горы, и тех людей из тринадцатого века, и всех тех, кто семьсот или восемьсот лет ходил по этому мосту, и все то, что было, пока люди ходили по этому мосту все эти столетия, и как в это же время текла река, и как все это влилось в наше с тобой мгновенье, а после нашей смерти ниточка продлится и уйдет вдаль…
…Горы. Они ошеломили меня. Я совсем не ожидала того, что увидела. Я, конечно, знала, что увижу горный край, но то, что предстало пред моими глазами, – это не горный, а горний край, горняя страна, наша земля обетованная. Это наш Дом, не имеющий стен и потолков. Не сами горы, не камни и земля, не снег, не воздух, а то горнее, что я вижу, что струится и возносится.
Мы привыкли думать о нашем Доме, как о чем-то, не имеющем воплощения. Его нельзя увидеть. Помнишь, когда-то я пыталась поселить нас в храме, в какой-то церкви. Мы оба понимали тогда, что это было не то, что это не было воплощением нашего Дома. А эти горы под солнцем, стоящие, вечные, молчащие, – это и есть его воплощение; может быть, не единственное, может быть, есть где-то еще и другие. Это – воплощение, но в то же время не материальное, не телесное. Снова свершается чудо: невоплощенное и невоплощаемое становится зримым. Ведь когда я в самолете смотрю вниз и думаю в ликующем восторге, в молитвенном ликующем восторге: вот где бы нам жить, вот где Дом наш, – я ведь не представляю себе, что мы бы жили в этих горах. И совсем не хочу, чтобы мы ходили по ним или жили в домике, или шалаше, или еще где-то. И даже не мечтаю о том, чтобы мы летали над ними, хотя, конечно, и летали над ними, но не по-земному, а по-нашему летали. Не над горной землей, а в горнем краю. И потому воплощение все равно духовное, в духе, а не во плоти. Можно увидеть Дом, но нельзя потрогать его, невозможно приблизиться к нему. Он все равно остается невоплощенным, бестелесным. Но в той невоплощенности становится более осязаемым, зримым… ты понимаешь?
И вот, глядя в эту невыразимую чистоту, в эту белизну нашего горнего Дома, я начинаю потихоньку грустно думать, что мы не смогли бы жить в нем, что мы наследили бы в нем своей мелочностью, своей суетностью, мы испачкали бы его, осквернили бы. Мы бы не смогли удержаться на той высоте, в той чистоте. Я вспоминаю, как мы ссорились и мирились. И понимаю, что здесь это невозможно. А у нас было возможно. Но раз было возможно, значит, мы не здесь. Мне очень грустно думать об этом. Мне больно смотреть, как горы уплывают от нас, от нашего самолета. И думать об их недоступности…
Ты снился мне сегодня. Я почти ничего не помню, но помню, что наши губы целовали друг дружку нежно и по-детски, как и тебе запомнилось. Соскучилась очень. Так хочется снова жить вместе, все делать вместе – все-все-все вместе… Нет, не все. Болеть вместе не надо. Да ведь ты уже и не умеешь болеть…
Все время хочется разговаривать с тобой. О пустяках и о важном, о мелочах и о главном. Мы и разговариваем…
…Горы! Они показались сразу, совсем неожиданно, хотя ожидаемые, – я ведь знала, что будут горы. И будто кто-то омыл меня святой водой: такая я вдруг стала очищенная, сама себе не в тягость и отвращение, – как в беспокойстве, страхе и суетной тревоге последних дней и недель, – а легкая, светлая, улыбающаяся.
Горы приближаются ко мне. Они приближаются ко мне постепенно. Смотрю на них, далеких, и люблю их, и зову их, радуюсь им. А они где-то там стоят, те самые, которые я видела когда-то из самолета, которые казались мне реальными и существующими, как облака, которые я тоже видела из самолета. Приблизиться к этим горам можно так же, как к тем облакам, на которых можно сидеть, лежать или бегать по ним, – только оставаясь в Нашем Доме. Вот еду в автобусе по облаковой улице, а справа и слева – они, облака, такие же белые, такие же прекрасные, как из самолета, но чудесным образом приблизившиеся к тебе. Господи, да я просто переполняюсь радостью от этого чуда, любовью к нему, к ним, ко всему, что я вижу. Невозможное свершается, несбываемое сбывается!
А
