еще потому, что испытание уже окончено и я его провалила. Мне очень стыдно и беспокойно. Так бывает в детстве, когда совершишь проступок, получишь плохую оценку или напроказишь. Ждешь наказания и боишься его. И на душе, как и тогда в детстве, тяжело и муторно.
Вот ведь, даже такой простенький обряд, оказывается, полон смысла. Я воображала, что переросла его, а он вон каким уроком мне послужил… Ну как я могла, как могла! Только что была такая Молитва, такая Высота, такой Полет! И вдруг!.. Как же я, такая, могла хотеть слиться с горами?.. Но не может же быть, чтобы я была совсем уже безнадежна: если бы я была окончательно безнадежна, разве было бы мне дано увидеть эти горы? А с другой стороны, как же я могла – после этой Молитвы…
⁂
Мне тревожно за себя. Это странно, потому что сейчас все хорошо. Еще недавно я часто не могла читать, оттого что мне мешали боли и страхи. Они буквально переполняли меня, я прислушивалась к каждому шевелению внутри, все было для них поводом. Я останавливалась над только что прочитанной строчкой, и это становилось началом, дальше мысль шла, летела, уходила далеко, но не в свет, а в тьму, в страшное, в картины будущих страданий, угасания, смерти. Сейчас я читаю без помех. Боли, конечно, бывают, но они уже не устрашают так отчаянно, не уводят меня за собой. Как-то мы с ними ладим потихоньку. Раньше сразу начиналась паника, теперь совсем нет. Внутри меня стало спокойно. Безмолвие, созерцание, они же над размышлениями и открытиями, а не вместо них. Так ли это?..
Гарни – античный храм. Первый век. В карте-схеме о нем пишется буднично, деловито, прозаично: «Языческий храм I в. – жемчужина армянской античной архитектуры. Развалины крепости III в. до н. э. Базальтовые столбы в ущелье реки Азат».
Мы идем по ровной дороге. Храм еще не виден нам, но видны остатки крепостной стены, и во мне бурлят возбуждение, любопытство, недавний Свет Горней Молитвы, раскаяние от содеянного в Гегарде, желание купить у армянки мед или яблоко… что-то еще, наверное. Кроме того, мне холодно и сыро. И тут я увидела… О Господи! Стань моими глазами, любимый, стань моей душой, стань мною, той мною. Ну давай попробуем вместе. Закрой глаза и смотри. Вот – горное плато. Этакий широкий язык. За ним – ущелье. Там, внизу, бурлит река, но нам ее пока не видно. Зато по ту сторону реки полукругом возвышаются горы, прекрасные, как молитва. Эти горы – сами Храм Божий, Дом Божий. Они молчат, они поют молчание, молитву. Над ними Небо. И на фоне этих гор, под этим небом, в конце широкого плато стоит храм. Маленький, легкий, как птица, стройный, как гармония, светлый, как улыбка. И молится… Ну почему я не могу нарисовать… Неужели я никогда не смогу показать тебе это! Сам храм и то, что за небом, за ущельем, за полукругом гор.
Все во мне поет и летает. Мне кажется, что я слышу молитву этого храма и тех людей, которые строили его. Я даже не соображаю сразу, что этот храм языческий; то есть я знаю, что он языческий, но как-то лишь номинально. А душа забыла. И вдруг ахнула. Как – языческий? Значит, те, кто строил его, те, кто выбирал место, возводил стены и колонны, те, кто молился в нем потом, – все они были язычники? И не знали о Едином Боге? Молились или поклонялись идолам и божествам? Спорили с богами, клянчили у них и обманывали их, любили их земной любовью земных женщин и рожали потом полусмертных-полубогов? А о том, о Едином, о чем догадался Нарцисс, не знали? Как же, не зная, они воздвигли это? Как же, не зная, они стояли вот на том месте, на котором я сейчас стою, и видели те же горы, и то же небо, и тот же еще не построенный храм? Что же они при этом испытывали? У них не было и не могло быть Молитвы, бессловесной Молитвы, Молитвы-Любви, Молитвы-Единения с Космосом? А что же я тогда слышу, стоя в их крепости, перед их храмом? Неужели я слышу только себя? И почему тогда мне кажется, что Храм молится вместе со мной? Но ведь Нарцисс догадался. Значит, кто-то еще мог догадаться. И ведь они создали эту Молитву, значит, что-то в них знало Бога?
Мы осматриваем храм и входим внутрь. Мы видим капище для жертвоприношений. И значит, они все-таки были язычниками и не знали о Едином, но я уже не могу в это поверить. Почему поет во мне этот языческий храм? Или это горы поют? Вот ведь как можно на разных языках разговаривать с Богом. В Гегарде – мрак, подземелье, сжатость. Но для них, для их христианских душ, это была их Молитва. Здесь – простор, легкость, Свет, бесконечность, паренье; но они, язычники, и сами не знали, что это с ними делается, не знали, что это они с Богом Единым говорят, к Нему возносятся. Не знали, а возносились. Грешили, святотатствовали, кощунствовали, но не ведали об этом. И возносились?..
Мы привыкли думать о язычниках свысока. Их дух, дескать, был беден, они не ведали о Едином. Они – идолопоклонники. А они – часть Вечного. И Вечное в любой момент может проявить себя, где хочет. В песне язычника тоже. В храме язычников – тоже Вечное. Но ведь это и есть Бог. И тогда скальный христианский и античный языческий – они только две разные песни об одном и том же; даже более того, это одна и та же фраза, сказанная на двух разных языках. Одна и та же…
⁂
День солнечный. И горы предстают предо мной еще краше, нарядней и светлей. Сижу в автобусе, счастливая и виноватая, любящая, молящаяся и робкая. Но все-таки радостная, готовая к радости, ждущая радости, ликования, полета. Нам с тобой даруется свидание, «как на самом деле». Это свидание в горах. Мы летаем над горами. И легко приземляемся, и так же легко поднимаемся вновь. Как это же это случилось с нами? Просто мы сели в автобус и поехали. Сначала мимо улиц, потом мимо зоопарка, ботанического сада, вдоль реки, упрятанной в бетонный чехол, и вдруг…
Ну конечно же, горы! И мы, любящие, любимые, влюбленные, схватились покрепче за руки, обнялись и полетели – всем единым существом своим полетели навстречу этим сияющим горам, залитым солнцем.
