натальным картам, он дал ей пощечину. Это был единственный раз, когда он поднял на нее руку. И, хотя он молил о прощении почти неделю, все же не жалел о поступке. Больше всего в Оксане ему не нравилось ее увлечение всеми модными течениями, ее страх упустить что-то, ее страх постареть. Он знал, что она втайне продолжает прибегать к различным подобным услугам, но был благодарен, что его в это не втягивает.
У себя он щелкнул выключателем и чуть не закричал. Оксана сидела в кресле. В шелковом халате и с маской на лице она напоминала мраморную статую. Какую-то из Эрмитажа.
– Где ты был?
Ожидаемый вопрос.
– Работал.
Ожидаемый ответ.
– Надеюсь, не интенсивно? – Она встала и прошлась по комнате. – Сердце надо поберечь.
– Оксан…
– Я знаю, что это пройдет. Все проходило. И это пройдет. Просто избавь меня от унижений.
– Оксан, ты же знаешь, что я…
– Любишь. Да, знаю. Поэтому не ушла. Но вот это. – Указательным пальцем она прочертила несколько линий в воздухе. – Неприемлемо. Я не хочу знать, кто она, хотя рано или поздно все равно узнаю, мы же на чертовом хуторе живем. Забыл? Я не хочу знать, когда ты бываешь у нее, я не хочу знать, что ты ей даришь. Уж потрудись это скрыть, я ведь бухгалтер. И я не хочу, чтобы дети знали.
– Оксан, они уже не дети…
– Да как тебе не стыдно их приплетать. Мало они насмотрелись?
– Чего насмотрелись?
– Всего этого. – Она снова прочертила в его направлении линии. – В общем, отныне я не хочу вот как сегодня поджидать тебя. Мне все равно, хоть подземный тоннель рой, но чтобы я ни сном ни духом даже не подозревала о твоих интрижках.
Дуброву не нравился ее тон, но возразить ему было нечего. Точнее, он не хотел эскалации. А к этому может привести любое его слово. И он вспомнил, как они ссорились в молодости. Это были битвы на смерть. Он любил их. Они означали, что им не все равно, что есть еще то, за что они борются друг с другом. Сейчас она отказывается от этой борьбы. И он тоже. Они заключают хлипкий мир вместо славной войны. И кто бы ни говорил, что мир лучше войны, для брака это конец. Но он не готов к концу.
– Ты меня понял? – спросила она тоном учительницы.
Дубров чуть отступил. Жена, казалось, нависала над ним.
– Я спрашиваю, ты меня понял?
Дальше он не мог бы объяснить, что произошло, боль парализовала его. Он едва различал предметы в комнате, едва различал свою жену. Сначала она скалится, а потом уголки губ, единственное, что не потеряло подвижности, ползут вниз. Он отступает на шаг, потом еще, Оксана подхватывает его под спину и падает с ним на пол. Вначале он думает, что вот тот огонь, что уже как будто истлел и вновь разгорелся, но, когда видит, как она широко открывает рот будто в крике, а звука он не слышит, понимает, что это не страсть. Это ужас. И с ним что-то случилось. Что-то плохое. Потому что жена плачет и бьет его по груди. Но он не чувствует, уносится мыслями в маленький домик с деревянным крыльцом и незапирающейся дверью. Видит лицо, не очень красивое, но такое вдруг родное. Она лежит в своей спаленке, спит так мирно и так тихо, до него долетает воздух из ее ноздрей, теплый и мягкий. Ему хочется его втянуть, забрать частичку ее мирного сна в себя, но она открывает глаза. Смотрит на него, протягивает к нему руку, будто хочет схватить, но не может, непонимающе вертит головой, зовет бабушку.
Котовский бежал. Он уже не чувствовал, как устали ноги, он чувствовал только металлический вкус во рту. Будто лизнул батарейку. Ему нравился этот вкус. Это значило, что в голове стало чисто и пора возвращаться. Он жил, как и большинство работников «Дубравы», на улице, которая строилась вместе с парком. Небольшие домики со всеми удобствами и задним двориком. И, хотя местные стремились переселиться в эти дома, но едва ли их семьям хватало тех сорока квадратных метров жилой площади и шести – участка. Дома предоставлялись в пользование на время трудового договора. Так как первое время в парке работали только местные, то они стали промышлять субарендой для тех туристов, кто не хотел останавливаться в гостиницах. Схему быстро раскрыли, и желающих бросить свои дома и огороды поубавилось. Но парк рос, и работников приходилось искать все дальше и дальше. В конце концов «Дубрава» заселилась иностранцами, для которых стабильная зарплата и минимальный соцпакет стали решающим фактором для переезда. Котовский жил в домике с одной спальней и кухней-гостиной. Он не был привередлив и после родительской сталинки быстро освоился в новом жилье.
Дубров жил на той же улице, но дом его значительно выделялся и выходил задним двором в парк, на искусственный канал, который защищал домовладельца от непрошеных гостей. Канал этот не мешал только уткам, которые отчего-то очень любили хозяйский газон. И Дубров мирился с тем, что утки вытаптывают и всячески портят его траву, а потому не жалел денег на регулярное обновление покрытия.
Котовский остановился. В голове шумело, он уперся руками в колени и глубоко дышал. Казалось, что сделать хотя бы шаг уже невозможно. Казалось, что рот наполняется кровью, но это всего лишь слюна. Он хотел было распрямиться, но голова закружилась, и он едва не упал. Если бы упал, уснул бы вечным сном. Хотелось спать. Поэтому он, сгорбившись, чтобы не вызвать большего головокружения, потихоньку пошел в сторону канала. Он не собирается обходить его, пойдет напрямик через дом Дуброва.
Котовский, как один из самых ключевых сотрудников, знал все коды от дверей. Кроме разве что кода от домашнего сейфа, но это лишь вопрос времени. И, хотя в цифровой век странно хранить наличные деньги, Дубров относился к старой школе. У него всегда были припасены стопочки купюр разного достоинства. И не только в этом доме.
Котовский проскользил по льду, несколько раз упал, но все-таки перебрался через канал. Скрытую в зарослях калитку он открыл простым кодом с датой рождения Лилианы, что на самом деле обижало саму Лилиану. Она считала себя достойной большего, чем какая-то тайная дверь, которой почти никто никогда не пользовался.
Котовский оказался на заднем дворе, густо поросшем кустарниками и высокими деревьями, так чтобы со стороны парка не было видно дома. Двигаться было несложно, каменные дорожки круглосуточно освещались. Сейчас выйдет охранник, потому что заметил уже его на своих мониторах. Котовский покажет ему себя, и охранник молча вернется на свой пост дальше смотреть «Великолепный век»
