Голос в темноте - Рёко Секигути

* * *

Радио, телефон не только нарушают ход времени, но и обманывают расстояние. Или, вернее, им неведомо расстояние. Я постоянно слушаю итальянское радио, японское радио, французское радио, так же как слушала в Японии, в Италии и т. д. Но это род забытья.

* * *

Страх «износа».

В историях ушедших то и дело напоминает о себе тема износа. «Изнашивается» голос, когда его слышишь слишком часто, «изнашивается» облик – эфемерное появление – человека на фотографии, когда смотришь на нее каждый день. «Изнашивается» грусть, «изнашивается» исчезновение – даже исчезновение, изношенное, в свой черед исчезает. Износ – единственный способ отделаться от «исчезновения». И вот остается мир без исчезновения, но и без появления тоже. Сумрачный мир, царство отсутствия.

Люди боятся износа. Они боятся, что «износится», сотрется их грусть о любимом существе. Уж лучше мучиться тоской и «исчезновением», чем возвращаться в мир забвения и всеобщего отсутствия. Один мой друг хранит аудиокассету с записью голоса своего отца, но слушает ее очень редко, чтобы голос не «стерся». Другие хранят рецепты, записанные когда-то их бабушками, но почти по ним не готовят, опасаясь, как бы бабушкины блюда, в их памяти потрясающие, не перешли в разряд обыкновенных. Или боясь того, что результат не воскресит вкус прошлого. И дело не в мастерстве – дело во времени, прошедшем после смерти той, что готовила эти блюда, во времени, свершившем свое дело и изменившем вкус живых, тоже «поизносившихся».

Нам, почти как девочке со спичками, хочется во что бы то ни стало увидеть тех, кто нас покинул, и тут все средства хороши. Но с каждым разом спичек в коробке всё меньше. В конце концов никакого образа не остается.

С одной стороны, мне нужно, чтобы это присутствие голоса, это «появление», никогда не исчезало. С другой стороны, мне нужно «износить» его до дыр, чтобы понять, что отныне оно абстрактно.

Абстрактно? Нет, голос, как я уже сказала, всегда конкретен. Это источник голоса изъят из мира – так же как и я изъята из того мира, где этот голос существовал без упущений.

Мы слышим этот всегда «настоящий» голос, который и есть настоящее. Конечно, первый шок слабеет, но после нескольких секунд, когда мы чувствуем «износ», настоящее возвращается в целости и сохранности.

Странно говорить о настоящем, что оно «возвращается», как будто до этого оно было где-то, в каком-то отличном от настоящего месте. Или мы видим его как краткое явление настоящего, хотя вообще-то оно существует всегда.

Мы смакуем голос, вслушиваясь в его зерно, как птица клюет зернышки по одному, бережно, или как слизывают с пальца мед.

Зерно голоса сродни строению красоты с ее морщинками, пятнышками, мышцами, телом. Цвет кожи, ее складки на сгибающихся суставах, подрагивающие ресницы, волосы под рукой, движение будто бы собирающих голос губ…

Зерно голоса – это его тело. Его конечности. Вот почему его так трудно, даже, наверное, невозможно описать.

Тело поддается описанию. Визуальное описывается легче, чем музыка или голос, которые, даже когда их нельзя не узнать, соприкасаются с неописуемым.

Мы тоже станем однажды таким голосом, слышимым, но отделенным от своей опоры – тела.

* * *

Мысль о человеке – как прибой, она возвращается наплывами. Словно что-то стремится ее удержать. Заставить нас разделить ее и тем самым заставить ее остаться при нас.

* * *

Есть что-то опустошительное в окончательном уходе человека: мы остаемся «опустошенными». Это не игра ума: когда кого-то больше нет, мы обнаруживаем в себе целую территорию, целое огромное пространство, брошенное в руинах и запустении. Нужно уйти оттуда, найти место, где находится нужный нам человек, но у него больше нет никакого места, и единственное, что нам остается, это его следы: вещи, фотографии… Или его голос, который всегда в настоящем – но только вот в единственно возможном для него отныне настоящем этого опустошенного мира.

* * *

Слово «незабываемый». Пока голос существует, его невозможно забыть, потому что он идет из этого настоящего.

Он незабываем.

Он появляется перед нами.

Незабываемого нет, поскольку применительно к голосу слово «забыть» не имеет места.

Это относится и к голосам, которые не попали на пленку. Они уже не в настоящем, сколь угодно хрупком, но мы их не забываем. Коль скоро слово «забыть» несовместимо с голосом, нельзя даже сказать, что он не забыт. Он там, вот и всё.

* * *

Изнашивается не только исчезновение. Любой другой опыт – тоже. Поездка в какую-нибудь страну, впервые отведанное блюдо теряют свежесть и силу с каждым повторением – по мере того, как слой прошлого становится толще в сравнении с текущим опытом. Из этого состоит вся жизнь: наше бытие поглощается своим собственным прошлым, отчего и появляется страх «износа». В мире, где всё на всех парах мчится в прошлое, голос – возможно, единственный наш продукт, чудесным образом способный оставаться в том странном месте, где он находится.

* * *

Слушая радио, мы переживаем интимный опыт.

Он куда ближе к разговору по телефону, чем, например, просмотр телевизора.

Радио обращается к неопределенной публике, но голос приходит к каждому слушателю индивидуально.

Отнюдь не случайно, что ведущие некоторых радиопрограмм говорят со слушателями по телефону. Так было всегда: звуковые волны распространяются стадиально. Ведущий обращается к конкретным слушателям, и одновременно разговор транслируется на публику.

Граница между зонами использования телефона и радио была зыбкой с первых шагов этих технологий. Телефон действует в частной сфере, радио – всегда на рубеже двух пространств: интимного и публичного.

Мы «на расстоянии голоса».

Порой люди в студии знакомы нам в жизни. Тогда территории частного и публичного смешиваются еще сильнее.

Однажды голос из радиоприемника поставил меня в тупик. Он сразу показался мне родным, я хорошо знала его тембр, но не могла понять, кто его обладатель.

Это был голос Роже Шартье[3], чью лекцию мне в свое время пришлось расшифровывать по работе. Мы общались лично всего один раз, но, многократно пройдя через мои уши и пальцы за время расшифровки, его голос запомнился мне, стал хорошо знакомым.

Как-то подруга пригласила меня к себе на вечеринку, где были незнакомые мне люди. За столом я оказалась рядом с молодым мужчиной, которого никогда не видела. Но его голос не был для меня чужим – напротив, казалось, я слышала голос близкого друга; у меня возникло странное ощущение, что я на одной волне с незнакомцем. Меня интриговало и в то же