дети. – Эдди указал на мириады детских лиц. – С моих небес я вижу их всех.
Кабинка Энни опустилась на платформу.
– Ты понимаешь, о чем я говорю?
– Не совсем, – призналась Энни.
Эдди отвернулся от нее, но продолжал говорить:
– Поскольку я тебя спас, ты, несмотря на свое трудное детство и проблемы с рукой, тоже выросла. А так как ты выросла…
Эдди снова повернулся к ней лицом, и она замерла на месте. У Эдди на руках лежал младенец в голубой шапочке.
– Лоренс? – прошептала Энни.
Эдди подошел к ней и вложил младенца в ее дрожащие руки. И Энни мгновенно осознала, что каждая частица ее тела наконец-то снова на месте. Она прижала малыша к груди так, как прижимают только матери, и почувствовала то, что может почувствовать только мать. Она улыбалась и плакала, не в силах остановить слезы.
– Мой малыш, – Энни снова и снова повторяла. – Боже мой, мой малыш…
Она щекотала его крохотные пальчики, а мальчик стряхивал со лба капавшие на него слезы, и в глазах его плясали озорные искорки. Непонятно каким образом, но ребенок явно узнавал Энни. Ее сын несомненно существовал здесь, на небесах, и он был в безопасности. Энни ощутила такой душевный покой, о каком в своей земной жизни и не мечтала.
– Спасибо, Эдди, – едва слышно проговорила она.
Но не успел он ей ответить, как неведомая сила увлекла Энни прочь от парка развлечений. Она пронеслась мимо единственной яркой звезды по имени Тала и очутилась в ином мире, темном и безрадостном. Она взглянула на свои руки – малыша в них уже не было – и завыла от тоски и отчаяния.
Только что она была самой счастливой и богатой на свете, а теперь стала самой несчастной и нищей – участь матери, у которой умер ребенок.
Воскресенье, 3:07 пополудни
Полицейская машина подъехала к больнице. Толберт увидел в небе за окном длинную череду облаков. Он молча помолился, зная, что в эту минуту вопреки всему случившемуся в последний раз может еще на что-то надеяться. Как только он войдет в больницу, самые страшные его предположения станут необратимой явью.
Машина остановилась. Толберт глубоко вздохнул, открыл дверцу, натянул куртку, поспешно вышел наружу и зашагал рядом с полицейским. Ни тот ни другой не произнесли ни слова.
В больницу они вошли через вход в отделение скорой помощи. Еще не дойдя до регистратуры, Толберт углядел в палате за занавеской своего помощника Тедди. Он сидел на каталке, опустив голову и зажав руками уши.
В первую минуту Толберт почувствовал облегчение. Парень жив. Слава богу, он жив. Но его тут же охватил гнев, и он ворвался в палату.
– Эй, подожди! – позвал его полицейский.
Но Толберт схватил Тедди за плечи и заорал:
– Какого черта, Тедди! Какого черта!
Тедди открыл рот от удивления, и его начало трясти.
– Ветер, – забормотал он. – Электрические провода… Я пытался их обогнуть…
– А ты проверил прогноз погоды?
– Я…
– Ты, черт подери, проверил прогноз погоды?
– Там было…
– Почему ты запустил шар? Что это были за люди? Какого черта, Тедди?
Полицейский со словами: «Ты, брат, полегче» – оттащил Толберта от помощника.
Тедди, тяжело дыша, вытащил из нагрудного кармана рубашки визитную карточку.
– Они сказали, что с вами знакомы, – прохрипел он.
Толберт замер на месте. Потрепанная карточка явно побывала под дождем. На обратной ее стороне рукой Толберта было нацарапано его имя.
– Извините, вы хозяин воздушного шара?
Толберт обернулся. Перед ним стоял уже другой полицейский.
– Нам нужны ваши показания.
– Почему? – остолбенело спросил Толберт.
Полицейский не спеша открыл блокнот.
– Смертельный случай.
Последняя вечность
Энни упала на холодную жесткую поверхность. Душа ее разрывалась на части. Она только что держала на руках своего сына, и на сердце ее было легко и безмятежно. В эти благословенные минуты она считала, что обрела наконец душевный покой, что теперь она будет жить в освещенном звездами парке «Пирс Руби» с малышом Лоренсом, стариком Эдди и теми детьми, которых он спас, и это будут ее небеса.
Но эти небеса она покинула, и было ясно, что туда возврата нет. Из нее словно вырвали душу и лишили ее всего на свете. У Энни не было сил даже открыть глаза. Когда же она их все-таки открыла, вокруг было черным-черно, воздух стал мутным, а на небе ни единой яркой краски.
«К чему все это продолжать?» – откинувшись навзничь, подумала Энни. Она уже встретила людей, которые показали ей, какой на самом деле была ее жизнь; все заслоны в мозгу, что тщательно хранили ее тайны, рухнули, и все ее тайны раскрыты.
Ей теперь известно все, что с ней в жизни случилось и какое участие в ее судьбе приняли другие люди. Она не знала только, каким образом связаны все эти отдельные события, а главное – и это казалось ей самым мучительным, – как именно закончилась ее жизнь. «И это все?» – задавалась она вопросом. Вся суть ее существования? Этот оборванный, болтающийся в воздухе провод?
Когда она была ребенком, ее уверяли, что после смерти Господь Бог возьмет ее к себе и на душе у нее будет легко и спокойно. Наверное, такое было уготовано лишь тем, кто на земле исполнил свою миссию. А если ты этого не сделал, то с какой стати небеса сделают это за тебя?
Энни провела руками по телу и содрогнулась. У нее вдруг заболела голова, заныли плечи и спина – именно так она себя почувствовала после падения с воздушного шара. Но, дотронувшись до бедер, она нащупала знакомую мягкую шелковистую ткань, а скользнув рукой чуть ниже – расклешенную, в оборках юбку.
Этот наряд она узнала бы даже на ощупь. Свадебное платье.
«Вставай и доведи дело до конца», – услышала она свой внутренний голос. В полной темноте, слабая и растерянная, Энни поднялась с земли. Платье прилипало к телу. Ноги были босы.
А где-то внизу, у нее под ногами, видны были крохотные огоньки. Звезды. Сначала совсем немного, а потом тысячи, мириады звезд.
Энни сделала первый шаг.
Земля покатилась.
Энни замерла.
И земля тоже остановилась.
Энни сделала еще один шаг, и земля снова завертелась; Энни теперь шагала по верхушке какого-то шара – гигантского стеклянного шара, внутри которого помещалась целая вселенная. В прежние времена это вызвало бы в ней необычайный интерес, но сейчас, когда она не ощущала ничего, кроме пустоты, ей все было безразлично. Она делала шаг за шагом, не чувствуя ни ясности мысли, ни безмятежности, ни того искупления,
