из кармана приборчик для размельчения таблеток.
– Сестра, мне срочно нужна помощь! – кричит пациент с соседней кровати, полный лысый мужчина с огромным, вздымающим простынь животом. – Мне неудобно спать на этой подушке.
– Подождите минуту, – отзывается Энни.
– Я не могу спать на этой подушке.
– Одну минуту, пожалуйста.
– Можете мне дать другую подушку?
Энни продолжает крошить таблетку. Берет в руки бутылку с дистиллированной водой, чтобы растворить лекарство.
– Я хочу спать, – ноет пациент слева.
Энни тяжко вздыхает и нажимает кнопку вызова медперсонала – в надежде, что придет другая медсестра, хотя прекрасно знает, что вызовов сегодня через край.
– Ну так что? – не унимается толстяк.
– Сейчас, еще минуту, – отвечает Энни.
– Черт подери! Этот парень может подождать! Он же ничего не соображает!
Энни начинает трясти – от крика пациента и от принятого ею лекарства. Она трет рукой лоб и сводит вместе брови, точно этим жестом хочет вытолкнуть из себя головную боль, а потом растворяет раскрошенную таблетку в воде и вводит раствор в шприц.
– Я не могу повернуть шею, – стонет пациент слева.
Энни плотно вставляет носик шприца в трубку, готовясь ввести лекарство пациенту.
– ЭЙ, МЕДСЕСТРА!
«Надо же, чтобы такое случилось именно сегодня», – думает Энни и, стараясь избежать взгляда лысого, всматривается в наклейку на мешочке с лекарством и удивленно моргает. Что-то тут не так. Дата на мешочке. На нем не сегодняшнее число. Надо же, чтобы именно сегодня… Она же знает, что сегодня седьмое февраля, годовщина самого страшного в ее жизни события. А дата на мешочке – третье февраля. Четыре дня назад. Что могло измениться за эти четыре дня? И еще на мешочке буквы П и Д, означающие, что таблетка продолжительного действия. Такие таблетки можно только глотать. Их нельзя вводить шприцем. Но этот человек больше не может глотать. Однако, когда ему прописывали это лекарство, он, наверное, мог…
Энни выдергивает шприц.
– Сестра! Какого черта! Эта подушка…
– ЗАТКНИТЕСЬ! НЕМЕДЛЕННО ЗАТКНИТЕСЬ!
Энни не слышит собственных слов. Все ее мысли сосредоточены на чуть было не случившейся промашке. Она едва не ввела этот продолжительного действия наркотик в трубку для питания, и тогда его эффект, рассчитанный на двенадцать часов утоления боли, возник бы мгновенно и мог нанести спящему больному непоправимый вред, а то и лишить его жизни.
– Вы не имеете права говорить пациенту «заткнитесь»! – орет толстяк. – Я буду на вас жаловаться! Я добьюсь, чтобы…
Энни его не слышит. Она задыхается. Она чувствует, как колотится вот-вот готовое выскочить из груди сердце. Она хватает шприц и пустой мешочек, бежит по коридору и выбрасывает их в мусорную корзину, словно преступник, пытающийся избавиться от орудия убийства.
Энни берет двухнедельный отпуск за свой счет, хотя больничное начальство от нее этого вовсе не требует. Когда же она возвращается на работу, она дает себе слово, что все ее мысли будут сосредоточены только на пациентах. Ничто больше не будет ее отвлекать.
Никакие личные дела. «Энни, – говорит она себе, – хотя бы здесь у тебя должно быть все в порядке. Хотя бы здесь».
Четвертый урок
Земля под ногами Эдди и Энни теперь стала влажной и вязкой. Впереди на холме видны были металлические бочки с нефтью, а вокруг них повсюду горели бамбуковые хижины.
– Где мы? – спросила Энни.
– На войне.
– Когда это? Где именно?
Эдди вздохнул.
– Война – везде война. – Он сделал шаг вперед, и ноги его увязли в топкой грязи. – Это Филиппины. Вторая мировая война.
– Вас взяли в плен.
– Да, взяли в плен.
– Но вам удалось сбежать.
– Да, в конце концов сбежал.
– Я все это видела, когда вы держали меня за руку. Вы поджигали эти хижины.
– Точно, – подтвердил Эдди. – Поджигал.
Он пробрался сквозь топкую грязь и нашел простенькую «зажигалку» – шланг, прикрепленный к рюкзаку с бензиновым баллоном.
– Когда меня поймали, я с ума сходил от страха. А оказавшись на свободе, мы дали себе волю. Нападали, разрушали, сжигали все до основания. Я думал, что имею на это право. Я даже считал это храбростью. Но на самом деле я совершал нечто ужасное, чего никогда прежде не делал.
Эдди указал в сторону хижины, и Энни увидела метнувшуюся сквозь пламя тень.
– Подождите… Кто это? Человек?
Эдди потупился, явно не в силах смотреть на эту сцену. К ним медленно приближалась девочка с нежной цвета корицы кожей и темно-сливовыми волосами. Одежда ее была объята пламенем. Она подошла к Эдди, пламя потухло, но у нее на коже остались чудовищные ожоги. Она вложила свою руку в ладонь Эдди.
– Это Тала, – тихо проговорил Эдди. – Она пряталась в хижине, которую я поджег.
Он не отрываясь смотрел на Энни.
– Она на небесах, – сказал он. – Из-за меня.
Энни отступила назад. Ей стало страшно. Неужели она ошиблась в этом старике? Ей казалось, что рядом с ним она в полной безопасности. Неужели она обманулась?
– Ошибки, – заговорил Эдди, – именно о них я и призван с тобой поговорить. Тебе всегда казалось, что ты совершаешь одну ошибку за другой, верно? Вот и сейчас ты думаешь, что совершила ошибку, так ведь?
Энни отвела взгляд.
– Я тоже так думал, – продолжал Эдди. – Я считал, что вся моя жизнь – это сплошная ошибка. Со мной случалась то одна беда, то другая, пока я просто не махнул на себя рукой. – Эдди пожал плечами. – А о самой страшной своей ошибке я и понятия не имел.
Он повернулся к девочке и погладил ее по растрепанным волосам.
– Тала пряталась в той хижине. А я узнал об этом только после своей смерти. Она встретила меня на небесах. Рассказала, что из-за меня она сгорела. – Эдди закусил губу. – Я от этой новости чуть снова не умер.
– Почему вы мне все это рассказываете? – спросила Энни.
Эдди подвел Талу совсем близко к Энни, и той стали еще заметнее ожоги девочки.
– Всю жизнь тебя угнетало то, чего ты никак не могла вспомнить, и из-за этого ты была о себе низкого мнения, верно?
– Откуда вам это известно? – едва слышно спросила Энни.
– Я об этом знаю потому, что всю жизнь испытывал то же самое. Мне казалось, что в парке «Пирс Руби» я как в ловушке, что мне там не место. Починка аттракционов. Кому нужна такая паршивая работа? Я считал, что было ошибкой даже взяться за такую работу. А потом я умер. И Тала объяснила мне, для чего я работал в этом парке. Я там охранял и спасал детей – то, чего я не сделал для нее.
