терпеливо ждала его дома. Однажды, это было уже вечером, Санжажаву принесли два письма. Дома была только Долгорсурэн. Санжажав, как всегда, засиделся в своей крохотной лаборатории в обществе колб, пробирок, стеклянных пластинок и собственных беспокойных мыслей. Одно письмо было написано аккуратным почерком без единой помарки. Долгорсурэн быстро пробежала глазами первые строки — ничего особенного, обычные пожелания успехов, здоровья, несколько слов о каких-то болезнях. Взялась за второе, длинное — на трех листах, от него приятно пахло незнакомыми духами. Письмо было написано по-русски. Это возмутило молодую женщину. Видно, нарочно, чтобы не каждый мог прочесть. Посмотрела на конверт. Так и есть! Улан-Батор, Цэрэндулма. Опять эта Цэрэндулма! Разве мало тревог и огорчений принесло ей в свое время это имя? Вон она там, на фотографии, рядом с ее мужем, с ее Санжажавом. Почему он не женился на этой девушке? Она ведь так красива! Куда Долгорсурэн до нее! Вряд ли у них с Санжажавом были просто дружеские отношения, как он однажды ей рассказывал. Поколебавшись, Долгорсурэн взяла с полки русско-монгольский словарь. Объяснений в любви она в письме не нашла. Зато несколько раз повторялось: «Ты должен добиться», «ты добьешься своего», «твердая уверенность». Что они могли означать, эти фразы?
Голос разума потонул в водовороте самых нелепых мыслей и чувств. Усталость как рукой сняло. «Непременно выполнить!» «Наверняка Санжажав обещал ей бросить меня и переехать в город». Слезы застилали глаза. Долгорсурэн положила письмо в конверт, а словарь — обратно на полку. «Посмотрю, с каким выражением лица он будет читать это письмо».
Санжажав вернулся домой почти на рассвете. Заслышав его осторожные шаги, Долгорсурэн притворилась спящей. Но обмануть его было не так-то легко. Мягкая ладонь, пахнувшая карболкой, легла ей на лоб.
— Почему ты не спишь, родная?
— Зажги свет. Который час?
— Около четырех.
— Ложись, скоро утро.
— Сейчас лягу, а ты спи.
Ласковый голос мужа успокоил Долгорсурэн, и она, вконец измученная, уснула. Письмо она отдала мужу только утром. Санжажав просиял, давно Цэрэндулма не писала ему. Санжажав торопливо читал, а жена исподтишка наблюдала за ним. Вот изменилось у него выражение глаз, а сейчас он нахмурился. «Что же пишет тебе твоя прежняя любовь?» — едва не сорвалось с языка у Долгорсурэн, но она сдержалась. Письмо, написанное аккуратно, без единой помарки, было от Норолхожава. Он резко критиковал друга за дерзкие попытки проводить исследования без необходимой материальной базы, инструментов и оборудования. Не следует вульгаризировать науку. Ничего хорошего из этого не получится. И вообще у Санжажава достаточно здравого смысла, чтобы не пускаться на авантюры. Норолхожав советовал прекратить эти «упражнения» и подумать о возможном вреде, который он, Санжажав, может нанести государству…
Словом, это было письмо типичного резонера. В конце приписка — Норолхожав приглашал друга переехать в город и вместе с ним проводить исследования. Там у них отличная лаборатория, новейшее оборудование. Идеальная чистота, ассистенты. Словом, все, чего нет у Санжажава в его худоне. «Время покажет, кто из нас прав», — подумал Санжажав. Совсем другое писала Цэрэндулма.
«Привет, Санжажав, извини, что пишу не по-монгольски. Усиленно изучаю русский язык и использую малейшую возможность, чтобы попрактиковаться. Не скажу, что дело, за которое ты взялся, легкое, но оно интересное и нужное. А это — важнее всего. В науке еще много белых пятен. И каждый, кто старается раскрыть их тайну, делает доброе дело…
Тебя одолевают сомнения. Верно? Отбрось их и помни об одном: ты делаешь важное и полезное дело. Ты добьешься своего, вот увидишь. Ты должен добиться. А сомнения — вещь вредная. Нужна твердая уверенность. Наука — дело сложное, не каждый может ею заниматься… Да ты и сам это знаешь…»
Далее Цэрэндулма выражала надежду, что Санжажав не откажется от своих опытов. Обещала помочь, прислать некоторые материалы и оборудование с Намдак-гуаем. Они очень подружились.
— Так я и думал… Они хоть и муж и жена, а совсем разные люди! — вдруг сказал Санжажав.
«О чем это он?» — подумала Долгорсурэн, но спрашивать не стала.
* * *
На другой день чуть свет Санжажав отправился в табун, где находились больные лошади. В огромной сумке, приспособленной под медикаменты, были аккуратно уложены пузырьки с сывороткой и лекарства. В новые препараты входили все составные элементы волоснеца, только в меньших дозах.
Будто после ливня курилась степь, по небу мчались обрывки серых облаков. Притихшая, ложилась под конские копыта еще влажная от ночной росы земля. «Гроза будет», — подумал Санжажав, наблюдая, как ласточки стригут крыльями воздух… Но, подъезжая к пастбищу, он почувствовал горячее дыхание ветра. Полыхая зарницами, гроза прошла стороной. Пастбище встретило Санжажава безмятежным покоем. Трава и озера сверкали на солнце, от его лучей зелень казалась чуть желтоватой. Осень не за горами. Она притаилась где-то совсем рядом и ждет лишь удобного случая, чтобы заявить о своих правах. Пастбище порадовало доктора обилием кормов. Вот если бы еще пациенты выглядели хоть чуточку лучше! Табун представлял собой жалкую картину. Шерсть на конях висела клочьями и имела какой-то грязноватый оттенок. Сердце Санжажава защемило от жалости. «Что же будет зимой?» — подумал он.
Спешившись и стреножив своего коня, Санжажав пошел в табун. В бессильной ярости сжал кулаки: ничего он не может сделать, ничего! Степной простор, горы, покрытые желтыми шапками деревьев, утратили для Санжажава свою прелесть.
После осмотра Санжажав отобрал более выносливых, на его взгляд, лошадей: пять кобылиц-четырехлеток и пять жеребцов от двух до шести лет. Вместе с табунщиком он согнал их в тень и привязал. Лишь после самого тщательного осмотра Санжажав четырех напоил лекарством, а шестерым ввел сыворотку. Всем подопытным лошадям поставили особые метки. Табунщику Санжажав сказал:
— Хочу выяснить, какая болезнь является основной, а какая сопутствующей. — И велел смотреть за этим десятком особенно тщательно. «А что, если кони издохнут? И виной будут мои препараты?» От этой мысли, которую утром удалось отогнать, Санжажав похолодел. Он долго стоял, опустив руки и глядя, как кони неторопливо идут на водопой. Внезапно подул резкий ветер. От его холодного дыхания зашумели прибрежные кусты и деревья, затрепетали и побежали волнами степные травы. Санжажав поежился, но не двинулся с места. К нему подошел табунщик. «Что это творится с доктором?» — подумал он.
Санжажав не отрываясь смотрел на табун, но мысли его были далеко. «Что-то он затеял, — решил табунщик. — Есть у него своя цель». Весь день Санжажав наблюдал за подопытными лошадьми, но ничего особенного в их поведении не заметил. Правда, табунщик сказал, что утром они почти не прикасались к траве и подолгу стояли на одном месте. «Очевидно, просто отдыхали», — подумал Санжажав.
