ковш студеной воды, столько надменности и холодного презрения было в каждом слове жены.
— Лучше ты скажи, как твои дела, где ты сейчас был? Ты ведь, кажется, поехал в табун, а очутился на ферме. Дорогу домой забыл? Раз не можешь оторваться от своей Ринчинханды, зачем женился? И ребеночек небось твой. Люди зря говорить не станут.
Голос у Долгорсурэн дрогнул. Ошеломленный Санжажав чуть не выронил поводья. Мучительно искал нужные слова, но не находил. Растерянность мужа подтвердила подозрения Долгорсурэн. Санжажав заглянул ей в лицо. На серых, покрытых пылью щеках две светлые бороздки от слез. Санжажав пробормотал:
— Я осматривал новый коровник, и все. Укорять меня не за что. Поверь мне. — Он повернулся к жене, примирительно улыбнулся.
— Ах, вот оно что! Ты осматривал новый коровник? Так я тебе и поверила. Думаешь, жена твоя дура? Нет, дорогой. Коровник смотрят с директором или с учетчиком!
Санжажав молчал. Долгорсурэн еще больше распалилась.
— Меня не проведешь! Не на такую напал. Людей бы постыдился! Только сейчас, наверное, сидел с ней в обнимку, оторваться не мог. Думаешь, я слепая? Я все знаю. Ну, что же ты молчишь? Когда не надо — болтаешь, а тут слова из тебя не вытянешь. Бессовестный!
Долгорсурэн замолчала, чтобы перевести дух, небрежно убрала выбившиеся из-под косынки волосы. Она раскраснелась от волнения, на висках бились тонкие голубые жилки.
— Все молчишь? — снова заговорила Долгорсурэн, нервно теребя поводья. — Хотелось бы все же знать, сколько жен тебе нужно. Одна? Неужели? Да ты, я думаю, от целого гарема не отказался бы! Отказался? Не верю! Только не будет у тебя гарема. Подумайте, какой феодал выискался! Наложниц ему подавай!
Санжажав махнул рукой:
— Погоди, дай мне сказать. — Лицо у него пылало, словно ошпаренное кипятком. — Ничего такого, о чем ты говоришь, у нас с Ринчинхандой не было. Все это ты зря. А что она работник настоящий и за свое дело душой болеет, так это я кому угодно и тебе скажу! Ну, поговорили мы с ней, что же тут плохого? Я каждого нашего работника стараюсь получше узнать, а ты хочешь мне это запретить?
— У тебя все хорошие! Думаешь, без тебя вся работа станет? Вообразил себя государственным деятелем!
— Если не веришь, давай вернемся во вторую бригаду. Спросишь Ринчинханду, о чем мы с ней сейчас беседовали. Тогда тебе стыдно будет не только передо мной, но и перед ней.
— Хватит, что про вас на каждом перекрестке болтают! Хочешь еще и меня перед людьми опозорить! Никуда я не поеду!
— Тогда прекрати этот разговор! Если тебе так уж хочется сочинять, выдумай что-нибудь поинтереснее, а то заладила одно. Кого хочешь с ума сведешь.
— Тебе только скажи, что где-нибудь работает смазливенькая девчонка, стрелой помчишься, а в нашем госхозе хорошеньких девушек хоть отбавляй. Нелегко тебе, бедненькому, приходится.
Санжажав терпеливо ждал, пока жена выговорится, и не пытался оправдываться — его молчание подлило масла в огонь. Выдохлась Долгорсурэн лишь тогда, когда подъезжали к поселку.
Дома Санжажав ласково взглянул на жену и привлек ее к себе. На этот раз Долгорсурэн оказалась сговорчивее, чем обычно, и скоро между супругами воцарился мир.
* * *
С наступлением сумерек к Санжажаву неизменно приходила тревога, он привык к ней и относился как к старой назойливой знакомой, от которой нельзя избавиться. Лаборатория по-прежнему манила к себе молодого врача, и ноги словно сами несли его туда. Первое время Долгорсурэн казалось, что мужу скучно с ней, неинтересно, и она очень страдала от этого. Мысль о Ринчинханде не давала ей покоя, и Долгорсурэн стала следить за каждым шагом мужа. Но Санжажав был неизменно ласков и заботлив, и вскоре Долгорсурэн поняла, что он занят какой-то очень важной исследовательской работой.
Через несколько дней, когда на долину легли вечерние тени, а белые домики ожили, наполненные голосами возвратившихся с работы хозяев, Санжажаву принесли записку от табунщика, который пас больных коней. На маленьком клочке бумаги было написано: «Срочно». Дрожащими от нетерпения и тревоги пальцами Санжажав развернул записку.
«Доктор, приезжайте, пожалуйста, поскорее! Пало несколько лошадей, которым вы сделали прививку. Остальные живы и вроде бы поправляются. Приезжайте же побыстрее, надо составлять акт.
Табунщик…»
Долгорсурэн, не спускавшая с мужа глаз, сразу заметила, как он сильно побледнел. Санжажав сунул записку в карман и сказал:
— В табуне, где больные сапом лошади, начался падеж. Надо ехать.
— Так ведь сейчас ночь. Утром поедешь. Слышишь?
— Нет, старушка, не могу. Душа не терпит. И потом на завтра и послезавтра у меня запланированы оздоровление и профилактика мелкого рогатого скота.
Видя, что мужа не уговоришь, Долгорсурэн все же сделала последнюю попытку:
— Ну что ты там ночью сделаешь? Вот рассветет, и поедешь.
Санжажав стал собираться, погладил теплое женино плечо.
— Хоть чаю напейся!
— Не до чаю мне сейчас!
— Оденься потеплее. Я заверну тебе еды. Обождал бы до завтра.
— Не беспокойся, все будет в порядке. А то ведь могут тревогу поднять.
— Думаешь, если ты поедешь голодный, это тебе поможет? — И Долгорсурэн решительно направилась к печке. Двигалась она еще легко, несмотря на то, что уже заметно располнела в талии. Пока в кастрюле весело булькала вода и варилось мясо, Долгорсурэн достала мужу дэл на меховой подкладке.
Санжажав наскоро поел, даже не ощутив вкуса, и вышел из дома. Конь строптиво топтался на месте, по Санжажав хлестнул его, и он, обиженно фыркнув, пошел галопом. В степи стояла какая-то тревожная тишина. Розовая полоска неба на востоке медленно уходила за горизонт, грозя оставить Санжажава в полном мраке. В голове кружились тысячи разных мыслей. Вначале Санжажав дал им полную волю, но потом попытался направить их в определенное русло. Непокорные, они постепенно дали себя обуздать, и среди них выделилось несколько главных. «От чего погибли кони? Если от моей сыворотки, то почему не все? Но может, пока я приеду, погибнут и остальные?»
Он не заметил, как дальняя дорога осталась позади. Неожиданно конь шарахнулся в сторону и чуть не сбросил седока. Санжажав спешился и при тусклом свете бледно-желтого месяца увидел на земле павших коней. «Выходит, это я погубил их. Ведь еще вчера они щипали траву, пили прохладную воду». Ему до боли стало жаль бедных животных. Ласково потрепав своего коня по шее, Санжажав пошел в юрту к табунщикам. Некоторые все еще были на дворе, возле лошадей, остальные укладывались спать. Зажгли свечу.
— Что случилось? — спросил Санжажав у главного, чувствуя, как противно дрожат колени и трясутся губы.
— Пять коней из тех, которым вы сделали прививки, сдохли.
