она строго.
Я брякаю рукомойником, насухо вытираю вымытые руки, снова иду и сажусь к столу.
— Вот, Танюшка… — произносит тётя Маша каким-то совсем незнакомым, дрожащим голосом, — посмотри-ка на эту девочку… в серёдке…
Я осторожно, как что-то хрупкое, беру у неё фотографию. На ней семейная пара и двое детишек: мальчик и девочка. Взрослые стоят строго, сосредоточенно. Мальчик совсем маленький, годика два, изогнулся, капризничает… Девочка… ей лет двенадцать, она в школьном платье, в аккуратном фартучке, взгляд ясный, прямой, волосики светлые, кудрявятся, она улыбается и вся словно подалась навстречу вылетающей «птичке»… Это же я! Мне становится жутко.
— Маруся… Маруся… — едва слышно говорит, даже шепчет себе под нос Иван Семёнович, — зачем ты… снова заболеешь ведь…
Я испуганно-вопросительно взглядываю на тётю Машу.
— Это наша дочушка, — говорит она тихо, светло, ласково оглаживая фотографию сухой ладонью, но я слышу за её спокойными интонациями что-то нехорошее, страшное. — Первушечка наша, ангелица светлая… Она умерла… погибла. Это мы перед самой войной фотографировались, в мае. Учебу она в тот день закончила, пятый класс, мы её забрали и пошли в фотографию… Не уберегла я её…
— Маруся… Маруся… — шелестит Иван Семёнович.
Я снова вглядываюсь в лица людей на фото и действительно узнаю в них и дядю Ваню, и тётю Машу.
— А как звали её, вашу девочку? — спрашиваю я и сама пугаюсь собственного вопроса. Если она сейчас скажет — Танечка, то я просто убегу и спрячусь куда-нибудь.
Но тётя Маша нежно отвечает:
— Светочка.
И всё. Больше в этот вечер тётя Маша не скажет ни слова. Она будет долго сидеть за столом, потом так же молча уйдёт в спаленку, а ночью, как и в тот раз, встанет на тихую молитву.
Я буду долго ворочаться на печи, мне то жарко, то холодно, то попить, то на ведро…
Иван Семёнович, услышав моё беспокойство, заглянет на печь, поставит рядом со мной подшитые валенки, пожмёт шершавой ладонью мою руку:
— Ты спи, спи, не мучайся. Война была. Сколько народу полегло. И детишек… Маруся напрасно казнится, не виновата она…
— А мальчик? Сынок? — с надеждой спрашиваю я. — Он живой остался?
— Так это же Васька! В рамке-то, моряк, это он и есть! Забыла? В Заполярье который живёт. На хорошей должности. Жена у него добрая. Детишек трое! Так что не переживай. А что было… то было… Не вернёшь… Я и фотографию эту прячу, в рамку не ставлю, чтобы душу не травить. А она найдёт, плачет и болеет потом… Спи! Утро вечера мудренее.
Он ещё гладит меня по голове, на печку, приветливо муркнув, запрыгивает кошка, я обнимаю её и не замечаю, как засыпаю.
Мне снится папа. Хотя я его совсем не помню, только по фотопортрету, что висит у нас дома на стене. Папа умер совсем молодым. Мне было всего два годика. А тут мы все — и мама, и папа, и я на одной фотографии, стоим точно так же, как дядя Ваня и тётя Маша со своими детьми. И я в школьной форме и в фартучке. Только вместо капризного мальчика какая-то маленькая девочка. Я её никогда не видела. Кто это? «Это твоя сестра», — вдруг говорит папин голос. Я не помню папиного голоса, но почему-то знаю, что это он. И ещё я знаю, что у меня нет сестры. Зачем мне сестра? Нам с мамой и так хорошо вдвоём…
***
— Танька! Танька! Вставай быстрее! — кричит знакомый противный голос.
Я вскакиваю, забыв, что я на печке, и больно ударяюсь о близкий потолок.
Тонька в нетерпении заглядывает ко мне, стоя на приступочке.
— Одевайся скорее! К тебе мама приехала! Ждёт!
Я сонно одеваюсь, путаясь в чулках.
— А где тётя Маша? Дядя Ваня?
— На дворе они! Ну-у, давай!.. Ай, — отмахивается нетерпеливо Тонька, — жарко тут! Натопили! Я тебя на улице подожду!
И она выскакивает на волю, сильно хлопнув дверью. Вот как будто больше некого за мной прислать, кроме этой вредной Тоньки.
Мама ждёт меня в столовой. Перед ней стакан с чаем, маленькая круглая булочка на тарелке. Она сидит, не сняв пальто, оно только расстёгнуто, и платок спущен с головы на плечи. Мама греет руки об горячий стакан, булочка не тронута. Я сажусь напротив. Она смотрит на меня немного растерянно, потом строго:
— Ты где это ночуешь? По чужим людям?
— Нет… — шепчу я, — у тёти Маши…
— А тётя Маша кто тебе?! Тут мама приехала рань раннюю, дожидается, а она у какой-то тёти Маши спит себе! Вот как хорошо!
Мама сердится. Я не знаю, что ответить. Сижу, ссутулившись, зажав ладони между коленок. Не смотрю маме в глаза. Она молчит какое-то время, пьёт чай короткими глотками.
— Ты как себя чувствуешь-то? — наконец спрашивает мягче.
— Хорошо… — выдавливаю я.
— Чаю хочешь? — Мама пододвигает мне свой стакан и тарелку с булочкой.
Я послушно прилипаю к стакану, но пить не могу. В горле комок обиды. Я соскучилась по маме, очень сильно соскучилась! Но я даже обнять её боюсь. Она сердится всё время. За что? Я не понимаю.
— У меня выходной сегодня, я приехала тебя с восьмым марта поздравить заранее, — с этими словами мама достаёт из своей сумки коробку цветных карандашей, тетрадки, шоколадку. — А на каникулы тебя бабушка заберёт…
Мама замолкает, словно обдумывает что-то, подбирает слова и почему-то прячет от меня взгляд.
— Ты пока с бабушкой поживёшь… ладно? Потому что… так надо… Тебе с ней удобнее будет. Учебу-то запустила? Она хоть позанимается с тобой летом. В деревню поедете… А осенью уже с нами будешь жить, уже в свою школу пойдёшь…
— С кем это — с вами? — спрашиваю я с вызовом.
— У нас теперь семья, — отвечает мама слишком уверенно, слишком твёрдо, — большая семья…
И тут мне словно кровь ударяет в голову. Я отталкиваю стакан, чай выплёскивается через край. Вскакиваю и подбегаю к маме и распахиваю её пальто… Она пугается и хочет снова запахнуться, спрятаться… Но я уже вижу ВСЁ! Я вижу её живот! Большой, круглый живот у худенькой маленькой мамы.
Слёзы из глаз фонтаном. Я отшатываюсь и кричу:
— Я всё поняла! Я не нужна тебе! И ты мне не нужна! Мне никто не нужен! И забери свои подарочки!
Я швыряю в неё тетрадки, коробку с карандашами. Карандаши разлетаются в разные стороны, падают на стол, на пол с тонким тоскливым деревянным стуком. Они побьются, и их потом невозможно будет очинить — грифель станет крошиться и крошиться…
Мне хочется ударить маму в это её большое и
