бутылкой — мол, я видела, какой ты неуклюжий. Только он ухватил этот едва уловимый жест. Мучимый стыдом и тоской, он вышел на крыльцо и стал ждать, пока сердце уймется.
— Привет, — окликнул его кто-то. Реми не узнал этот голос. — Хотел сказать, что мне очень понравилось твое стихотворение на этой неделе. Я Дастин. С поэтического практикума.
— Ах да. Привет.
— С тобой всё в порядке?
— Да. Всё нормально. Просто… на кухне слишком душно.
Дастин уставился на Реми и рассмеялся.
— Ах, дружище, только не говори, что ты пил тот пунш.
— Да. Ральф меня угостил. — Реми улыбнулся. — Хотя «угостил» не совсем подходящее слово.
— О Боже. Сочувствую. Тебя зовут Реми, да?
— Да.
Дастин склонил голову набок.
— Это индийское имя?
— Я из Индии, да. Но имя французское. Долгая история.
Дастин хлопнул его по спине.
— Ладно, пойдем. Познакомлю тебя с ребятами.
Кто-то закурил самокрутку и передал ее Реми; тот затянулся и протянул ее сидевшей справа блондинке. Разговор зашел о профессорах и научных руководителях, и Реми догадался, что Ральф пригласил студентов с других отделений. Старший брат Дастина, Джастин, защищал кандидатскую по физике. Реми слушал, прислонившись к перилам, и чувствовал, как каждая минута, проведенная на крыльце, отдаляет его от девушки в гостиной.
В доме выключили стереосистему; послышались гитарные переборы. Мужской голос запел незнакомую песню; ее подхватил нестройный хор. Реми улыбнулся Дастину, молча кивнул и направился в гостиную. Слава Богу, девушка все еще была там и сидела на диване между двумя подругами. Он встал на пороге. Через несколько песен освободилось место на футоне напротив нее, и он поспешил его занять. Все пели «Blowin' in the Wind»[64] Боба Дилана; Реми закрыл глаза и тоже запел. Он знал слова наизусть, будто сам их сочинил; папа объяснил ему смысл этой песни, когда они ехали по Марин-драйв с опущенными окнами, и рассказал, почему песни Дилана имеют такое важное культурное значение.
Он вдруг почувствовал на себе ее теплый взгляд. Ее глаза были не то темно-голубые, не то синие, не то фиалковые. Он посмотрел на нее; зрение помутнело, закружилась голова, а шум в ушах заглушил остальные голоса. Она неотрывно за ним наблюдала. Когда он наконец отвел взгляд, девушка сделала то же самое. С усилием он вернулся в реальность. Гости вечеринки попросили гитариста сыграть новую песню.
— «Думаю о тебе с нежностью», — услышал Реми свой голос.
Гитарист повернулся к нему.
— Я ее не знаю.
— Не знаешь эту песню? Глена Кэмпбелла?
— Не знаю аккорды.
Реми потянулся за гитарой. Гитарист вопросительно на него взглянул и передал ему инструмент. Реми настроил гитару и запел, обращаясь к сидевшей напротив девушке. Но она на него не смотрела. Он так расстроился, что даже забыл слова, но потом вспомнил и допел под аплодисменты.
Шанс поговорить с ней никак не выпадал: все пели хором. Кто-то протянул ему бутылку пива; он выпил ее залпом. Как бы то ни было, он приехал в Америку получать образование, а не влюбляться в первую заговорившую с ним девчонку. Он повернулся к девушке, сидевшей рядом с ним.
— Что ты изучаешь? — спросил он.
— Историю искусств, — ответила она. — А ты?
— Литературное творчество. Я в магистратуре учусь. Меня зовут Реми.
— Дженис. Значит, ты писатель?
— Поэт. — Он покосился на девушку, с которой на самом деле хотел бы поговорить. Та сидела всего в паре шагов.
— Ух ты. А я думала, ты музыкант. Ты очень красиво пел и играл.
Он хотел было поблагодарить Дженис, но услышал, что девушка с фиалковыми глазами смеется. Повернул голову и увидел, что она смотрит на него, прикрыв рукой рот. Глаза светились озорством.
Реми решительно повернулся к Дженис.
— Спасибо. Мне очень приятно, — ответил он.
Он встал, взял еще пива и вернулся на футон. Кто-то закурил очередную самокрутку; ребята передавали ее друг другу. Девушка с фиалковыми глазами глубоко затянулась, но вместо того, чтобы протянуть самокрутку сидевшему рядом парню, наклонилась вперед и посмотрела в глаза Реми. Он взял у нее самокрутку, и их пальцы соприкоснулись. Он затянулся, глядя ей в глаза. Почему она отдала ее именно ему? Это сигнал? Он так и не понял. Он повернулся к Дженис и вручил самокрутку ей.
Намного позже, когда все поделились на парочки и пошли на второй этаж, а Дженис куда-то пропала, он сел в освободившееся кресло. Он расслабился и развалился, закинув длинную ногу на подлокотник.
К нему подошла девушка с фиалковыми глазами.
— Привет. Как тебя зовут?
Он посмотрел на нее. В голове стоял туман.
— Реми, — ответил он. Подождал, что она назовет свое имя, но она молчала.
— Значит, ты хочешь быть поэтом? Вдохновлять мир своими стихами?
Кто-то рядом прыснул. Реми не обратил внимания.
— Почему нет?
— Действительно, почему нет? Ты даже немного похож на Рембо́.
Реми презрительно фыркнул.
— А может, на Рильке? Вечно их путаю. Короче, неважно. Рени, Рембо, Рильке. Какая разница?
Реми встал с кресла и сел рядом с ней.
— Какая разница? Во-первых, меня зовут не Рени, а Реми. Через «м», а не через «н».
— Через «м», а не через «н», — передразнила она и улыбнулась. — А ты милый.
Он уставился на нее, внезапно испугавшись собственных чувств. Она была невысокой худенькой брюнеткой с короткой стрижкой, а ее фиолетово-синие глаза казались огромными. Ему хотелось обнять ее и не отпускать. Желание было настолько сильным, что по коже побежали мурашки, будто он в этот самый миг уже прижимал ее к себе. Как понять, флиртует ли она с ним? Он совсем в этом не разбирался. Все, что она до этого говорила, казалось немного странным. Реми никогда еще не чувствовал себя таким юным и неопытным. Кругом обнимались парочки, держались за руки, целовались. А они вдвоем сидели на почтительном расстоянии друг от друга.
— А ты что изучаешь? — спросил он наконец.
— Медицину. Я на втором курсе.
— Это шутка?
— Нет. С чего мне шутить о таком?
— Не знаю. Я просто подумал… откуда тогда ты знаешь Рильке и Рембо?
— Да брось. А ты слышал о гландах?
— Само собой.
— Но ты же не учишься на медицинском.
— Шах и мат. — Он улыбнулся. — Ты в курсе, что я не знаю, как тебя зовут?
— Я не виновата, что ты даже не спросил.
Реми открыл было рот, но быстро закрыл и испуганно на нее посмотрел. Ему вдруг сильно захотелось в туалет.
— Мне надо в туалет, — сказал он и встал. — В уборную, как принято говорить у вас в Америке. Обещай, что никуда не уйдешь.
Она
