добавил: — Видишь? Это твое наказание за то, что вышла за эмигранта. А то выбрала бы того качка-футболиста из Университета Огайо, который по тебе сох, как его — Бифф? Хоган? Рэмбо? Неважно. Лежал бы всю жизнь на диване и ел начос и даже ни разу не выехал бы за пределы штата.
Кэти рассмеялась.
— Мой худощавый индийский поэт меня вполне устраивает. К тому же он скоро вернется домой.
Они попрощались, а он все улыбался. Как всегда, Кэти помогла ему обрести почву под ногами. В который раз он ощутил благодарность за редчайший дар: счастливый брак. Папины молитвы были услышаны. «Больше всего на свете я желаю тебе найти хорошую жену, — говорил Сирус, когда Реми еще жил дома. — Ищи ее с умом. Поверь, счастье на девяносто процентов зависит от правильного выбора супруги».
Тогда Реми глядел в печальные глаза отца и думал: «Я никогда не женюсь. Еще не хватало стать таким же несчастным, как ты. Как вы с матерью». В браке его родителей присутствовали две температурные настройки: разгоряченные скандалы и ледяное молчание.
Хуже всего бывало по субботам. Каждую субботу Ширин ходила в базилику Богоматери Горной в Бандре, а Реми оставался с отцом. В раннем детстве Реми просил мать брать его с собой, но отец запрещал. Подобно большинству парсов своего поколения, Сирус был светским человеком и терпимо относился ко всем вероисповеданиям. Но почему-то его раздражало, что жена ходит в католическую церковь в далеком пригороде. Ширин часто возвращалась домой раздраженной и усталой.
— Не могла раньше прийти? — упрекал ее Сирус. — Что за мать бросает сына одного до самого вечера?
— Я и так с ним всегда после школы вожусь, а ты не можешь посидеть с сыном всего один день в неделю? — Прищурившись, Ширин поворачивалась к испуганному маленькому Реми: — Я же тебе велела делать уроки и не беспокоить отца! Что за испорченный ребенок!
Прошло много лет, а слово «испорченный» до сих пор не давало Реми покоя. Его будто сравнили со сгнившим бананом, облепленным мушками дрозофилами. Ставя телефон на зарядку, он вспомнил, что вчера сказала Дина. Он всегда считал себя причиной несчастливого брака родителей. Теперь же впервые осознал, что корни их проблем уходят намного глубже. Все началось задолго до его рождения: отец так и не оправился от разрыва с Диной, а мать его за это не простила.
Реми заглянул на кухню. Хема подняла голову.
— Я быстро в душ, — сказал он. — Можете чуть подождать с завтраком?
— Хорошо, сэр, подожду.
Неприятные воспоминания о детстве не давали ему покоя, даже когда он включил горячую воду и разделся, и он заставил себя думать о Кэти. «Мой худощавый индийский поэт вполне меня устраивает», — вспомнил он ее слова. Всегда, с самого первого дня их встречи в Университете штата Огайо, она была доброй и ласковой.
Реми тогда снимал маленькую студию возле кампуса, а самым ценным его имуществом была стереосистема фирмы «Текникс», отцовский подарок. Целыми днями он посещал лекции и занимался в библиотеке, зачарованный царившей в ее помещениях глубокомысленной тишиной. В полдень садился под большим дубом во дворике, подкреплялся бутербродом и, дрожа от холода, набрасывал в блокноте эскизы и заметки. Некоторые ребята еще ходили в футболках и шортах и играли в тарелку на лужайке, но выросший в тропиках Реми ощущал октябрьский холод даже сквозь джинсы и красный свитер, купленный в «Таргет» на второй день после приезда в Колумбус.
Его очаровывали косые лучи осеннего солнца. Он никогда не видел свет таких текстуры и оттенка. Багряные и золотистые кроны деревьев напоминали, как он в детстве обсыпался на улице сухими красками холи и потом возвращался домой весь в разноцветной пудре. Приятно было спешить на лекции под бескрайним осенним небосводом, будто сшитым из голубой джинсы в белых заплатках облаков. Пахло свежими яблоками. Он глубоко вдыхал этот запах и повторял про себя: «Я в Америке. Я иду на занятия в американский университет». И ни на минуту не переставал поражаться своей удаче.
Вечерами он снова выходил прогуляться: иногда шел на тропу Олентанги[63], а бывало, просто часами бродил по центральной улице города. Поражался дружелюбию других студентов: все ему улыбались, спрашивали «как дела?» и говорили «привет». Дома он становился перед зеркалом, тренировался кивать — бодро, «по-американски» — и повторял «как дела?», пока не убедился, что мастерски овладел мимикой и интонацией дружеского приветствия.
На ужин он часто брал еду навынос в многочисленных ресторанчиках вокруг кампуса. Больше всего ему нравилось маленькое кафе с курами гриль, принадлежавшее пожилой паре греков. Те приветствовали его как родного внука, и в их заведении он чувствовал себя как дома: размеренные и точные движения хозяев, забота, с которой они наполняли рисом его контейнер, казались привычными и грели душу. Он всегда пытался оставить чаевые, а греки неизменно отказывались и, если он начинал настаивать, прогоняли его за дверь.
Дома он включал стереосистему, наливал стакан холодной кока-колы и принимался за ужин. Вечерами компанию ему составляли R.E.M., Savage Garden и Боб Дилан. Он ужинал, мыл посуду, садился и читал поэтов, о которых узнал совсем недавно: Джори Грэм, Клаудию Рэнкин, Мэгги Андерсон и Юсефа Комунякаа. Ему нравилось открывать новое; от прочитанных строк захватывало дух, и он наслаждался этим пьянящим чувством, хотя желание посоревноваться с поэтами в мастерстве у него тоже возникало. Хотелось смаковать их стихи, разбирать по косточкам и докапываться до самого пульсирующего центра, анализировать их, запоминать наизусть и впитывать. В нем боролось желание никому их не показывать и поделиться ими со всеми знакомыми.
Знакомых у него тогда было немного. Однокурсники относились к нему дружелюбно, профессора всегда были готовы помочь. После Бомбея, где каждая собака знала, кто он и кто его родители, в Колумбусе его никто не узнавал. Реми наслаждался ощущением анонимности; ему нравилось чувствовать себя невидимкой, когда он прогуливался по кампусу в сумерках и упивался тишиной, сопровождавшей человеческую жизнь в этом городе, совсем не похожем на крикливый и пестрый Бомбей. В Америке тоже хватало блеска и суеты, но этот ее уголок казался тихим и неброским в сравнении с шумным разноцветьем бомбейских улиц.
Как-то раз в пятницу вечером он шел к дому Ральфа Эддингтона. Оживленные бары центральной улицы остались позади, на боковых улочках царили тишина и неподвижность. В янтарном свете фонарей тянулся длинный ряд кленов; подобно уличным зазывалам, выкрикивающим свежие новости в любую погоду, они сообщали прогноз медленным шелестом листьев. Единственным звуком, который слышал Реми, был стук его
