летнем платье, широкополой панамке и темных очках, она была похожа на беженку, которой решилась помочь добрая душа, и потому теперь приходится выдавливать неловкую улыбку перед объективом фотоаппарата. Мать же улыбалась совершенно искренне, будто позабыв о своей былой холодности и ссоре двухнедельной давности. Узнав, что Чжоу Вэй решила не поступать в университет в своем регионе, а вместо этого предпочла отправиться учиться в приморский город за тысячи километров от дома, Чэнь Сянлань не разговаривала с дочерью три дня. Все три дня она с каменным лицом готовила, стирала, гремя тазами в ванной, и сидела на диване, хватаясь за живот со стонами и вздохами. Она и раньше подозревала у себя хроническую болезнь желудка, а теперь, когда Чжоу Вэй ее «крайне разочаровала», успевший отступить недуг терзал ее с новой силой, мучая метеоризмом, изжогой и неотвратимо рвущейся из горла гнилостной отрыжкой. Если бы не звонок тети, холодная война, возможно, продолжилась бы, но младшей сестре матери удалось то ли увещеваниями, то ли проницательностью убедить Чэнь Сянлань смириться. Чжоу Вэй понятия не имела, о чем шла речь, лишь знала, что тем же вечером мать, повесив трубку, наконец с ней заговорила:
– Я тебя понимаю.
Хотя тут же вдогонку полетели едкие поговорки «сыновья да дочки – родителей должочки» и «дочь вырастает – мать забывает», расплываясь ядовитым облаком намеков из высокосернистого газа. Несчастной матери придется тонуть в сосуде печали, полном кислоты, а бессовестная Чжоу Вэй вырвется из него, точно пузырек, вытесненный анаэробными бактериями, и превратится в переливающуюся волну, которая беззаветно унесется в клокочущую жаркую электронную пучину лета.
Эта морская вода плескалась в Чжоу Вэй всю дорогу до Биньчэна, пока она ерзала на тесной, похожей на гроб верхней полке купе. Мать ниже этажом спала мертвым сном, а Чжоу Вэй, упершись локтями в полку, искала информацию об университете Биньчжоу. Первыми по запросу вылезло несколько характерных картинок с морским душком: кокосовые пальмы, пароходики, старинные южные здания, длинноволосые девушки в мини-юбках. Простирающийся над ними закат служил красным занавесом, реющим в небе над морской гладью. Групповой чат первокурсников разрывался от сообщений: все обсуждали погоду в Биньчэне, настенные водопады, пробуждающиеся по весне[79]; монструозных летающих тараканов, которые выпархивали из платяных шкафов. А еще говорили о манящих ярких огнях ночного рынка – излюбленного места для прогулок и задушевного общения студенческих парочек под вечерним ветерком. Когда младшая тетя и ее муж повели приехавших издалека Чэнь Сянлань с дочкой на ночной рынок, чтобы прочувствовать местный колорит, Чжоу Вэй то и дело невольно косилась на проходивших мимо юношей и девушек. Парни в Биньчэне были похожи друг на друга, да и девушки обладали схожими чертами и особым экзотическим шармом. Поджарые и смуглые от длительного пребывания на солнце, они резко контрастировали с бледными и хрупкими Чжоу Вэй и Сяо Юем. Пока девушка украдкой разглядывала вскруживших ей голову чужеземцев, Чэнь Сянлань под настойчивые уговоры младшей тети, полунастороженно и полупрезрительно морщась, поглощала скользких, как глазные яблоки, устриц, раков-богомолов с твердыми панцирями и резиновые кольца кальмаров. Наконец, положив палочки перед растопырившим клешни морским крабом, она похлопала себя по животу, притворяясь, что в нее больше не влезет ни кусочка. На самом деле еще как влезло бы: два вечера подряд в отеле она кипятила воду, чтобы заварить себе лапши.
– Понятия не имею, как все эти годы тут выживала твоя младшая тетя. Не хочу оставаться ни днем дольше. Приходится или суп хлебать, или жевать переваренную еду, а на вкус любое блюдо или горькое, или пресное.
Дальше мать вспомнила о родном доме, отметив, что здесь так жарко, что аж сердце готово из груди выскочить, после чего разговор неизбежно перешел на Чжоу Вэй:
– Ну скажи мне, чем так плоха учеба в центре нашего региона, а? Угораздило же тебя выбрать такое место. Сюда во времена Республики[80] только заключенных ссылали.
Она даже раскопала историю об отравленном ядовитыми миазмами климате Биньчэна, словно все здешние небоскребы, широкие улицы, неоновые огни и разгульная ночная жизнь – лишь миражи, вызванные преломлением солнечных лучей. Она совершенно не замечала достоинств города – или же не желала замечать. Когда дело касалось выбора, Чэнь Сянлань неизменно проявляла удивительную твердолобость. Ставшая успешной младшая тетя по-прежнему казалась ей «втайне несчастной». Чэнь Сянлань намеренно смотрела сквозь хорошее, чтобы увидеть плохое, поскольку «терпеть не могла, когда ей пускают пыль в глаза».
Но ее сетования уже не имели значения: приближался день ее отъезда. Обдуваемые вялым морским бризом тело и разум Чжоу Вэй размякли, словно лужица растаявшего ананасового пломбира, позволив себе перейти из твердого состояния в жидкое. Она с нескончаемым терпением внимала непрекращающейся болтовне матери, сидевшей у изголовья кровати, а взглядом следила за парочкой одурманенных мотыльков, безрассудно порхающих вокруг настольной лампы. Стояла глубокая ночь, за окном изредка накрапывал дождь. От стука капель барабанные перепонки онемели, и монотонный шум перемешался с протяжным гудком призрачного парохода, как будто дрейфовавшим вдалеке. Под звуки гудка Чжоу Вэй думала о море, о бетелевых пальмах, о набережной, напоминающей сложенную пополам бумажную ленту, и о красных глазах не знающего ни сна ни отдыха ночного рынка. Она думала о Сяо Юе, сунувшем ее руку к себе в карман, об их зимних иномирных поцелуях, которые казались ледяными, точно капли дождя, падавшие с неба, а потом бесследно испарялись в южной ночи. Еще она думала о флуоресцентных лампах, электрическом вентиляторе, звуках шагов в полночь, о глазах в оконных щелях, о старых реликвиях в шкафах, о былом и о том, что было до него. А сама, как отходящая от зимней спячки цикада, лежала под жарким южным весенним солнцем, выжидая момента, чтобы скинуть шкурку.
Возможно, Чэнь Сянлань понимала чувства дочери и потому протяжно вздыхала по ночам, повернувшись спиной к Чжоу Вэй, словно больше не могла выносить изнуряющую духоту в комнате. В темноте мать вымещала раздражение на пульте от кондиционера, который пронзительно пищал от каждого нажатия кнопки. Ни одна температура не казалась ей подходящей, ничего ее не устраивало. На третий день они поехали на пляж. Пробки выходного дня образовали длинную стальную цепь, опутавшую широкую прибрежную дорогу. Продвигаться вперед стало так тяжело, будто они вручную тянули за собой машину на канате, и при каждом новом шаге зубы невольно скрежетали, а на лбу вздувались вены. Зеленые листочки, видневшиеся за окнами машины, отражали солнечный свет. Крыша автомобиля тоже поблескивала в его лучах: густое, как мед, солнечное сияние обволакивало все вокруг, погружая в мир немеркнущего золотого света, от которого можно было спастись
