ответил.
Павел пришел в кабинет Дуброва лишь сорок минут спустя. Раскрасневшийся. Это не могло не разозлить, но Дубров сдерживал гнев. «Все так не вовремя, – думал он. – А разве бывает вовремя?»
«Худой, – заметил Дубров. – В кого он такой худой и длинный?» Сам Дубров высокий и плотный. Оксана, как все женщины в ее семье, невысокая и оттого кажется чуть полнее, чем высокие женщины. Лилиане достался рост отца и фигура матери. Сочетание более выигрышное, чем наоборот. А вот сын тонкий, с какой-то гусиной кожей. Никогда не интересовался ничем, чем интересовался сам Дубров. Даже Лилиана иногда напрашивалась с ним на охоту и неплохо стреляла.
– Сынок, ты здоров?
– Пап, что случилось?
– Я хотел поговорить. По душам.
Павел смотрел на отца, не садился, хотя Дубров специально устроился за низким столиком с удобными креслами. Это всегда было приглашением к доверительному разговору. Дубров кивнул в сторону кресла. Павел сел, коленки его нервно дернулись. «Какой нескладный», – подумал Дубров. Павел будто прочитал мысли отца и как-то собрался, съежился в кресле, и Дубров устыдился. Как он может так думать о собственном ребенке, так оценивать его, критиковать? И за что? За худобу? За острые колени? Он вспомнил маленького Пашу. Ребенка с голубыми, как у него, глазами, подвижного, активного мальчика, с которым никогда не было скучно. Казалось, он интересуется всем на свете. «Пап, а почему светит солнце? А почему Большая Медведица не похожа на медведя? Как газ движется по трубам? Что будет после смерти? Ничего? А что такое „ничего“?» Все эти вопросы заставляли Дуброва искать ответы. И, хотя у него было мало времени на общение с детьми, он старался отвечать так, как если бы сам президент его спросил о посмертии.
– Чем занимаешься, сынок?
– Разве ты не знаешь?
Дубров знал, что сын вечно сидит в интернете и делает что-то, связанное с криптовалютой. Но в его старомодные понятия никак не умещалось, что можно заработать деньги, сидя целый день за компьютером. Котовский объяснял ему, что такое криптобиржи, и даже предлагал часть капитала перевести в криптовалюту, но Дубров не хотел вникать. Надо держаться за таких, как Котовский. И как Павел. Он же что-то понимает.
Они просидели час. Павел отвечал на вопросы сдержанно, поглядывал на часы и, казалось, был рад уйти. А Дубров, так и не спросив, кто был в его комнате, вызвал водителя и поехал к Машеньке, по дороге уточняя у начальника охраны, что никто, кроме членов семьи и персонала, не входил в дом.
Машеньки дома не оказалось, какой идиот, что не позвонил. Бабушка Лисава предложила подождать. Дубров не хотел общаться со старухой, но все-таки согласился на чай. Лисава была грузной, с заплывшими щиколотками в домашних тапках с разрезами по бокам. Ее чулки были покрыты бурыми пятнами. Она села напротив и уложила большую грудь на стол, придвинула смородиновое варенье. Слишком сладкое.
Лисава пила чай из блюдца, закусывала вареньем. Она так часто окунала свою ложку в вазочку, что в какой-то момент та пустела, тогда Лисава тянулась к банке и подливала. Она облизывала ложку морщинистыми губами и снова окунала в вазочку. Удивлялась, почему Дубров не ест. Шутила, что соблюдает фигуру. Фигура – последнее, о чем думал Дубров. Он не мог отвести взгляд от покрасневших от ягод уголков бесконечно причмокивающего рта.
Она съела три вазочки и выпила две чашки чая, прежде чем начала говорить.
– Машенька – дитя. Меня не станет, совсем сиротой будет. Я думала, хоть поп за ней приглядит. Но смотрю на него, и смех и грех, прости, Господи. Задохлик какой-то. Какой с него толк. Не то что отец Никита. Помнишь, как он тебя?
Она отхлебнула из блюдца, покашляла.
– Ей когда все удалили, она совсем плоха стала. Ни жива ни мертва.
Она снова отпила чай, вытерла кухонной тряпкой заблестевшие глаза и рот.
– Мне еще в школе ее учительница, Тамар Иванна, святая женщина, говорила, что Машенька моя – чувствительная натура, что таких надо осторожно, как хрустальную вазу, держать. И я держала. Ох, держала. Бог не даст соврать.
Она быстро перекрестилась на иконы в углу.
– Никого к ней не подпускала. Все уговаривала, обещала ей учебу в институте, в городе. Сама за все бралась, за любую работу, ничем не гнушалась, лишь бы внучке на хорошую жизнь заработать. Это сейчас уже без слез не взглянешь, а тогда…
Она посмотрела на единственную фотографию на стене. На ней Машенька с Лисавой на набережной в Сухуме. Машенька очень красивая в голубом платье и с распущенными волосами.
– Видишь какая! Она бы на тебя и не взглянула. Но я вижу вашего брата. Вы все как один. У вас одно на уме.
Она снова утерла лицо тряпкой.
– Но не углядела.
Она замолчала и посмотрела на Дуброва. Долго, мучительно долго. Запавшие глаза в свете желтой лампы казались пустыми глазницами.
– Я знаю. – Она наставила на него указательный палец.
Дубров молчал, боялся приступа почечной колики или ждал его как избавления.
– Вовек не отмоешься!
Дубров отпил чай. Видел бы его сейчас Котовский. Сидит, как нашкодивший щенок, поджимает уши. Мысль о Котовском придала сил. Дубров выпрямился, кашлянул и посмотрел на часы.
– Задерживается, – сказал по-деловому.
Лисава вздрогнула. Глаза вернулись в глазницы. Она покрутила толстой шеей, посмотрела на настенные часы. Половина восьмого.
Дубров улыбнулся. И, хотя в какой-то момент он испугался, ему нравился этот разговор. Он вспоминал молодость, начало своего дела, такие же разговоры с партнерами и конкурентами. Как часто он сам прибегал к манипуляциям. Угрозам, шантажу, лжи.
– Что скалишься? Думаешь, чего эта бабка несет? Ты не забывай, кем я всю жизнь была. Сколько для этого хутора сделала. Для тебя и твоих дружков. Если б не Машка, я б никогда не позволила тебе тут развернуться. Машка меня подкосила. Так что ты мне должен.
– Хорошо, я все отдам.
– Смейся, смейся, да только я, может, еще посмеюсь напоследок.
«Совсем выжила из ума», – подумал Дубров, но на всякий случай написал сообщение Котовскому: «Выясни про Лисаву». Котовский прочитал, но снова не ответил. Это Дуброву не понравилось, но решил разобраться потом. Сначала дождаться Машеньку. Чем больше он смотрел на морщинистый рот Лисавы, тем скорее хотелось увидеть Машеньку. Тонкую, почти прозрачную, такую хрупкую. Права Лисава, ее нужно беречь.
– Дело к тебе есть, – нарушила его размышления Лисава.
– Все, что угодно.
– Не торопись, выслушай.
Дубров показал, что внимательно слушает.
– Я больна. И осталось мне не то чтобы очень много. И Машка останется одна. Она совсем беззащитная. Ее обманут, отберут дом. Или умом тронется и сама отдаст, в монастырь уйдет. Я ее знаю. Приблажная. А еще хуже, если над
