ним, чтобы подстраховать, подсказать, отсчитать нужный размер и ритм.
Колокол привезли, но, как его поднять на колокольню, никто не знал. Крана не было. На веревках – ненадежно, да и вроде как так не делают, а как делают, никто не знал. Так что решили пока колокол оставить на земле. Артурчик подошел и ударил. Колокол, конечно же, молчал. Тогда колокол на веревках все же подняли чуть выше. Артурчик ударил еще раз. Опять ничего. Колокол доставили без языка! Видимо, даже в городе не знали, что нужно отлить не только сам колокол, но и язык. Или забыли. Чтобы избежать окончательного провала и позора, на площадь рядом с базаром снова вывели танцоров, а потом хор. Танцоры танцевали национальные танцы, а хор пел народные песни. Все вроде бы остались довольны. Но статья, которая должна была появиться в газете буквально на следующий день, так и не вышла. Артурчик радостно отказался от обязанностей звонаря. Елена Ивановна пила вино на глазах у детей, чего никогда себе не позволяла. Но сейчас имела на это полное право – она избежала главного педагогического кошмара. Испытать позор за ученика. А последние несколько дней этот кошмар преследовал Елену Ивановну и во сне, и наяву. Как Артурчик отбивает неправильно, и все это понимают. А она стоит и ничего не может поделать. Елена Ивановна никому бы не призналась, что всерьез подумывала совершить какой-нибудь демарш или, страшно сказать, преступление. Например, устроить небольшой пожар в церкви или что-то вроде того. Лишь бы Артурчик не начал бить в колокол. Так что, когда не обнаружилось языка, Елена Ивановна поверила во все высшие силы одновременно. Значит, они ее услышали. Нет, она не стала ходить в церковь, зато, каждый раз проходя мимо лежащего колокола, украдкой его гладила, вроде как благодарила.
Про отсутствующий язык Казбек Альбертович, конечно, в город доложил, но ответа не получил. Что было делать с колоколом, который так и лежал на земле, и храмом, было совершенно непонятно.
Казбек Альбертович каждый день приходил на базар и говорил, что пусть лучше его арестуют здесь, при людях. Тогда он сможет выкрикнуть то, что думает. Потом ведь не дадут сказать. А что он мог сказать? Кому интересен рассказ про колокол без языка? По всему, оказывалось, что он виноват. Да еще и эта непонятная «Аллилуйя». Оказалось, что ее в православных храмах не поют, чуждое произведение. Надо бы Елену Ивановну предварительно уволить, пока не дошло до разбирательства, но как? Без нее хор не хор. Ни на один конкурс не попадет. А так ведь – гордость села. Некого вместо нее поставить. Елена Ивановна сама подходила к Казбеку Альбертовичу и предлагала, мол, увольте меня задним числом. Тогда, может, проблема сама собой рассосется? Но Казбек Альбертович только отмахивался. Если Елену Ивановну увольнять, так его надо посадить в тюрьму. А кому это надо? Никому.
Казбека Альбертовича никто так и не арестовал. А про храм вроде как вообще забыли. Потом колокольню разобрали на дрова – даром, что ли, пропадать будут. Затем и саму церковь разобрали – все равно туда никто не ходил. Так и стояли две развалюхи: действительно историческая мечеть и православный новодел. И лежащий на земле колокол между ними. Колокол зарос вьюнками, травой, его никто с места не двигал. Он стал таким же артефактом, как деревянные скамейки на вокзале – огромные, с железными скобами, глубокие. Они стояли рядом с голубыми елями и тоже были выкрашены в голубой цвет. Ели засыхали, краска со скамеек давно облупилась от ветра, жары, ливней. Они постепенно становились блеклыми, ошметочными, как говорила про них моя бабушка. Колокол тоже стал ошметочным. Никому и дела не было ни до храма, ни до истории, ни до колокола. Поставили галку в нужных документах и забыли. А то, что и дела никому нет, так это в документах не указывают.
Только Елена Ивановна очень уж горевала. Она как-то близко к сердцу приняла проблему. Да и верила, что Артурчик научится стучать на треугольнике и примкнет к ансамблю. Настаивала на репетициях. Но тот так громко и невпопад стучал на треугольнике, что жители, особенно соседи, возмутились – невозможно это слушать. Может, прадедушка и был великим муэдзином, но Артурчику точно его способности не передались. Поэтому можно уже забрать у него треугольник?
Пока храм, постепенно разбираемый на дрова, не стал лишь воспоминанием, Елена Ивановна проводила в нем спевки хора. Она утверждала, что именно там чувствуется чистый звук и акустика. И до последнего не давала его разрушить. Кажется, храм услышал ее молитвы, пусть и новодельные иконы давно потрескались, пошли плесенью, а старинная икона была возвращена бабушке Марусе.
А потом случился страшный ливень, река вышла из берегов, утащив за собой двоих детей и троих взрослых, кинувшихся их спасать. Когда половина села ушла под воду, хор Елены Ивановны, репетировавший в церкви, остался цел и невредим. Никто даже не промок. Церковь ведь установили на холме, так что все воды прошли мимо. Никто не пострадал. Елена Ивановна тогда стала ярой защитницей храма, берегла его как могла, но дрова стоили дорого, везти из города затруднительно. Так что, когда зимой пришли лютые морозы, как летом – ливни, церковь окончательно разобрали. Жители имели полное право это сделать. Она была частично выстроена на средства селян. Да и сама Елена Ивановна, когда ей принесли связку дров, долго плакала, страдала невыносимо, мучилась совестью, но в конце концов сожгла дрова в печке. Храм храмом, а выживать нужно было здесь и сейчас. Да и обещанную дорогу от города до села так и не заасфальтировали.
Удивительно, но нам, уже следующему поколению детей, никто не рассказывал про эти страницы истории. Будто их и не было вовсе. В мое время ни в какие храмы никакой религии селяне не ходили. Гордиться особо нечем, в учебники столь редкую в этих местах историю села, мусульманского в христианском краю, не впишешь, но все же. Хотя бы бабушки могли рассказать внукам. Но все молчали.
Тот самый колокол – я его прекрасно помню. Мы, дети, если честно, считали его туалетом, так и использовали. У него был отколотый край, туда можно было забраться, если уж совсем приспичит. Кто-нибудь из подружек оставался снаружи караулить. То, что это колокол, мы и не подозревали. А сплетники молчали. Так часто бывает – кусок истории будто смывается ливнями. Не было такого. Никто не припомнит. А кто помнит – молчит. Только кусочек колокола никогда не
