зарастал цветами, вьюнами. Он выглядел прогалиной. Думаю, это был тот самый след руки Елены Ивановны, которая каждый день благодарила колокол, что он не стал участником ее позора.
Встреча под прилавком
Базар был главным местом моей детской жизни. Сначала мы с бабушкой жили совсем рядом, в редакционной квартире, а потом переехали в собственный дом почти на окраину. Я очень страдала. От старой квартиры до базара, площади, кинотеатра – пять минут бегом. А из дома – все пятнадцать, тоже если бегом. Вдоль железной дороги. Если через центр, то все полчаса. А вся жизнь была там – на базаре-вокзале. Мы с подружками прибегали на вокзал, чтобы помахать проезжавшему поезду. Отчего-то нам было важно сделать это непременно здесь, а не на любом другом отрезке железной дороги, которая шла вдоль всего села. Мальчишки тоже бегали на вокзал подкладывать пистоны на рельсы. И им тоже непременно нужно было сделать это на вокзале. Откуда нас, конечно же, гоняли все взрослые. Не дети, а наказание какое-то. Что еще придумают, чтобы себя покалечить? Мы пробегали перед уже идущим поездом, чтобы услышать длинный пронзительный гудок. О, тот, кому удавалось вызвать гудок, еще долго был героем всей школы.
Чаще всего это удавалось Алику, тому самому, который всегда задавал неудобные вопросы. Он же и придумал новое развлечение: лечь между рельсами и посмотреть, что будет. Уверял, что ничего не случится. К счастью, наш замысел взрослые раскрыли до начала эксперимента и наказали всех разом без разбору. Кого-то приговорили к мытью обуви – меня, например. Надо было перемыть, очистить от глины и грязи всю обувь, имевшуюся в наличии. А это означало просидеть несколько часов над тазом, выковыривая палкой глину из подошв. Кого-то из девочек отправили помогать на кухню к соседям – у тех готовились к помолвке-смотринам. А мальчишек выгнали на ту самую железную дорогу и велели оборвать сорняки, убрать большие камни, которые могли помешать движению. Все дружно страдали, но на некоторое время выходки прекратились. Разве что подбегали к поезду и махали руками. Мы думали, что пассажиры машут нам в ответ. Я ездила на этих поездах регулярно – дважды в год. И знала, что машущих детей пассажиры если и видят, то мельком. Как березы, проносящиеся мимо. Но не могла рассказать об этом подружкам. Наоборот, заверяла, что видят и машут в ответ. Всем всегда хочется верить в чудо.
После вокзала сначала мы все прилипали к уличной колонке – она была старой, с тяжеленным рычагом. Вода из нее лилась ледянющая. У нас, детей, не всегда хватало сил и роста нажать одной рукой на рычаг и одновременно наклониться, чтобы попить. Поэтому кто-нибудь один висел на нем животом, другой пил. И так по очереди. Опять же, именно вода из этой колонки считалась сладкой. Уж не помню, почему именно. А после колонки обязательно требовалось забежать на базар – перекусить. Детям никогда не отказывали в куске пирога, горсти черешни, помидоре с солью. Да, самое вкусное блюдо моего детства – помидор с солью. Посыпать сверху, вгрызться зубами, чтобы сок потек по подбородку, и проглотить, не жуя. На базаре же можно было добыть и кусочек сладкого лаваша. Я любила из абрикоса. Сладко-кислый. А еще из кизила – очень кислый. Из вишни, кстати, получался непонятный вкус – вроде бы сладкий, но в то же время пресный. Домашний лаваш сушили на крышах домов. Иногда нас, девочек, тоже загоняли на крышу, чтобы мы выковыривали прилипших к лавашу насекомых. Это было лучшим из наказаний. Пока вытащишь мушку, наешься сладкой, еще не застывшей массы. Поскольку сворачивать высохший лаваш тоже входило в наши обязанности, мы мастерски умели прикрыть съеденные прогалины. Сидеть на крыше и есть лаваш прямо с прилипшими мушками – это настоящее счастье.
Что я вспоминаю чаще всего? Как несусь вдоль железной дороги от вокзала до бабушкиного дома, уже частного, после переезда. Бегу так, что сама не понимаю, как не падаю. В горле пересохло, сердце стучит в ушах и в голове. Но я не могу остановиться. Надо добежать срочно, непременно успеть. Зачем? Чтобы сообщить бабушке, что приехала моя мама. Мама редко сообщала о своем скором приезде телеграммой, но о том, что она уже здесь, узнавало сразу все село. Мама любила эффектные появления.
Поезд на станции стоял две минуты. За это время можно успеть многое. Купить пирожки у продавцов, торгующих на перроне и прекрасно, до миллиметра, знающих, где остановится вагон и откроется дверь. У них же – холодную домашнюю араку, вино или пиво. Воду, кстати, никто не покупал. Кто же пьет в поезде воду? Нет, только спиртосодержащее. Покупали курицу, вареную кукурузу непременно с пакетиком соли. Малосольные огурцы тоже были в ходу. И все это – за две минуты стоянки. Торговки чуть ли не забрасывали кульки в вагон, а пассажиры успевали выбросить на перрон купюры. В некоторых вагонах даже ступеньки не опускались, если никто не сходил. Мы, дети, все ждали какого-нибудь происшествия, события, такого, глобального масштаба. Нам нужны были действия, свежие сплетни не меньше, чем остальным жителям села. Но они случались не так часто, как нам бы хотелось. И как правило, повод для сплетен обнаруживался с приездом моей мамы.
Ее появление всегда возвещал крик тети Томы, постоянной торговки на перроне. Мама, в каком бы вагоне ни находилась, всегда выбрасывала свой чемодан аккурат на тележку с пирогами тети Томы. О чем та всегда громко оповещала всю привокзальную площадь: «Ольга, твою ж мать!»
Мою маму в селе считали исчадием ада, явлением дьявола на земле, падшей женщиной и так далее. Даже сплетницы уставали придумывать ей новые характеристики. Мама сбежала из села в шестнадцать лет. После того как ее уже трижды воровали в невесты и она трижды сбегала от женихов. Одного, да, покалечила, выстрелив из висевшей на стене винтовки, оказавшейся заряженной, в причинное место. Почти попала. Утверждала, что целилась в ногу. В это тоже все поверили – мама была лучшим стрелком в местном стрелковом клубе и промахнуться могла только специально. Между прочим, последним женихом был сын председателя колхоза, так что ее точно ждал обрыв над Тереком, откуда сбрасывались опозоренные девушки, запятнавшие честь семьи. Мама совершенно не собиралась смывать собственный позор и уехала в Москву. Меня в селе, кстати, наоборот, считали ангелом и очень любили. Дидина, «цветочек» – меня только так называли. Да я и была идеальным ребенком: не бунтовала, послушно
