ходила в музыкалку и ансамбль танца. Во всем слушалась взрослых. Свахи бабушке говорили, что легко найдут мне достойного жениха, несмотря на мою мать с репутацией, которую она так и не отмыла в Тереке. Бабушка хмыкала.
Так вот, мама неизменно точно выбрасывала свой чемодан из вагона на тележку тети Томы, которую, кстати, сама же ей и подарила в предыдущий приезд. Из самой Москвы везла. Следующим чемоданом попадала прямо в тетю Тому. Но та уже знала, что прилетит еще один, поэтому успевала отскочить. А вот люди, собиравшиеся купить пирог или что-то еще, отпрыгнуть не успевали. Мама со своими чемоданами всю торговлю рушила. И как бы тетя Тома ни пыталась узнать или угадать, в каком вагоне и какого числа приедет моя мама, все равно первый чемодан приземлялся на ее сумку с пирогами. Просто злой рок какой-то.
Потом спускалась мама и торжественно открывала портсигар, медленно доставала сигарету, щелкала зажигалкой и затягивалась. Жизнь на перроне замирала. Даже елки поворачивались, чтобы посмотреть на чудо чудное, диво дивное. Непонятно, чему больше удивляться: курящей женщине, ее наряду, невиданному портсигару или зажигалке.
– Твою ж мать, Ольга, – повторяла тетя Тома, разбирая сумку с пирогами. – Ты опять в своем репертуаре. Прикройся хоть.
О, мама знала толк в нарядах для появления в селе. Это были брюки, непременно красные или ядрено-лимонные. Обязательно майка-размахайка, оголявшая или одно плечо, или сразу два. Или мини-юбка, едва прикрывающая трусы, и сверху то, что не имело названия, поскольку представляло из себя лоскуток ткани. Торчащие бретельки лифчика – тоже непременный атрибут. И, конечно же, новая прическа. То завивка под барашка, то выбритый затылок, то цвет волос – рыжий, «вырви глаз». Или черный, тоже такой черный, что точно исчадие ада. И полный боевой макияж – от голубых теней до красной помады. Все и сразу. И стрелки непременно.
– Твоя мама, кажется, приехала, – сообщал мне кто-нибудь из подружек, если я в то время была не на вокзале, а на базаре. И я, петляя, выбегала на железную дорогу и неслась домой. Предупредить бабушку и запереться в сарае. В этом был несомненный плюс частного дома – сарай и надежная щеколда. Я могла спокойно запереться изнутри, и меня бы никто не открыл снаружи. Если только весь сарай не ломать.
Мама же, прежде чем отправиться в дом к бабушке, непременно заходила на базар. Ее был рад видеть только Артурчик. Он лебезил, восхищался, восторгался. Тут же находил для мамы домашнее вино на разлив. Мама выпивала пару стаканов там же, на базаре. Покупала что приглянется. Как правило, то, что мы с бабушкой никогда не ели. Мы, например, не любили баклажаны, а мама их обожала. Мы равнодушно относились к вишне, а мама могла есть ее килограммами.
После базара она отправлялась на бабушкину работу, в редакцию местной газеты. Но бабушку уже успевали оповестить, что приехала ее дочь. Поэтому бабушка другой дорогой, городской, тоже бежала домой. Чтобы поймать меня прежде, чем я закроюсь в сарае. Ведь тогда меня два дня из него не вытащишь. Мамы я боялась панически. Потому что с детства слышала истории, ставшие легендами, как одна девушка отвергла ухаживания, и так далее… Или как девушка возвращалась одна домой, ее похитил прекрасный жених, а она… Я прекрасно знала окончание этих историй. Девушка оказалась опозоренной, горько проклинала свои поступки, поэтому не будьте, как эта девушка. Мои подружки замирали от ужаса, а я молчала. Я же знала, что речь идет о моей матери, ставшей персонажем местных легенд и сказаний. И она вообще не стыдилась своих поступков, а очень даже ими гордилась. И сейчас живет в Москве, ездит на этом самом поезде, а иногда и на самолете летает. Но в то же время я очень боялась стать такой же, как мама. Мне хотелось быть правильной обычной девочкой, девушкой, которую однажды сосватают прекрасному молодому человеку, и мы будем жить долго и счастливо. Спокойно и размеренно. Я буду заниматься хозяйством, растить детей и ни за что на свете не буду ходить в лимонных брюках или выбривать затылок. А еще не буду красить губы красной помадой, а веки – синими тенями. Мне всегда хотелось стать обычной. Мама же была дивой.
Она заходила в редакцию и сразу шла к шкафу, где хранились подаренные бабушке и в целом редакции напитки. Мама выбирала коньяк. Просила секретаршу сварить кофе. Пила кофе с коньяком. Наслаждалась. Думаю, настраивалась, как артист перед выходом на сцену, к публике. После этого шла по центральной улице, кивая соседкам. Те предпочитали скрыться за воротами. Бабушка в это время уговаривала меня открыть задвижку и выйти из сарая. Мама приехала, подарки наверняка привезла. Хотя бы поздороваться. Иначе не вежливо. Это на меня действовало. Да, вежливость надо проявить. Я выходила из сарая, покорно ждала, когда мама появится в калитке, говорила «здравствуйте» и тут же снова пряталась в сарае, задвигая щеколду. Потому что даже встретиться на одном дворе с такой матерью – позора не оберешься. Мама же, размахивая вином с базара и бутылкой коньяка из редакции, отправлялась на летнюю кухню, куда тут же сбегались соседки. Сплетни сами себя не принесут. Как и заказы, которые мама везла из Москвы, от лекарств до краски для волос.
А однажды мама получила новую характеристику: «немножко убийца». Конечно, это была случайность. Мама тогда пульнула чемодан не в тетю Тому, а в Артурчика. Тот как раз прибежал за заказом – очень хотел носки, высокие. И майку, которая вроде как под рубашкой носится. И рубашку белую тоже. Мама обещала привезти. Артурчик дежурил на вокзале почти каждый день, потому как даже бабушка пожимала плечами – ей-то откуда знать, когда заявится ее дочь. Он измотал тетю Тому расспросами – из какого вагона чаще всего выходит Ольга, где лучше стоять. Тетя Тома просила его уже отстать наконец. И в тот момент, когда Артурчик потерял надежду получить майку, носки и рубашку, в него прилетел чемодан. Прямо в голову. От неожиданности он упал под голубую ель и потерял сознание, что неудивительно. Голубые ели были огорожены мраморным палисадником, который должен был придавать им значимость. Артурчик упал головой прямо на мраморное ограждение. Мамин чемодан, отскочив от головы несчастного, подломил голубую ель. А их было всего пять на перроне. И все пять жители села бережно хранили, можно сказать, оберегали. Как символ вокзала. Ходили даже легенды, предсказания, что вокзал рухнет, когда рухнет первая ель. К слову, так оно
