и вышло. И, конечно же, во всем винили мою маму, ее дурную руку и дурную славу – где она появится, жди беды.
Артурчика увезли в городскую больницу с сотрясением мозга. Ель подвязали в надежде, что та возродится. Сплетницы у всех спрашивали, как такое случилось. Но тетя Тома твердила: «Ольга приехала, она виновата, ель сломана, жди-пожди беды». Мама отвечала, что просто хотела выйти из поезда и вообще не видела, куда кидала чемодан. А в нем, между прочим, книги для школьной библиотеки, а не абы что. Как библиотека без новых книг? А она в дар привезла.
Артурчик вроде как поправлялся в больнице, мама договорилась, что его осмотрят лучшие врачи и проведут лучшее обследование. Артурчику сделали какое-то новомодное исследование головы, но мозгов не обнаружили. Это так моя мама шутила. А книги – да, оказались очень полезными для школьной библиотеки. Откровенно говоря, за книги волновались больше, чем за здоровье Артурчика, удивляясь, как он вообще мог выжить, после Ольгиного-то чемодана. По всем легендам выходило, что не должен был. Верная смерть. А тут выжил.
– Ну, как всегда! – кричала мама. – Опять я во всем виновата! Ну где логика-то?
Про маму опять начали шептаться. Называть «немножко убийца». И соседки, даже самые заядлые сплетницы, стали переходить на другую сторону дороги, едва ее завидев. Я в силу возраста не знала всех подробностей, но прозвище «немножко убийца» слышала. Так что на всякий случай запиралась в сарае. А вы бы как поступили? Мне было восемь лет, и я была вынуждена думать о собственной безопасности. И вообще мечтала, чтобы меня сосватали за Эдика, того самого, который потом меня вроде как «украл» в невесты. Он мне очень нравился. Мама же опять сообщила, что мы уезжаем.
– Бабушка, а что должна сделать девушка, чтобы ее сбросили в Терек, даже если она не хочет? – спросила я.
– Никто не имеет права устраивать самосуд. Это все в прошлом. Сейчас другое время, – ответила бабушка.
– Жаль, – ответила я.
Да, я хотела остаться жить с бабушкой в селе. Выйти замуж за Эдика. Бегать на базар, на вокзал. И совсем не хотела уезжать с мамой. И если бы был хоть малейший способ этого избежать, я бы им воспользовалась.
С другой стороны, сидя в сарае, я думала, как такое возможно? Все ждали приезда мамы, отправляли ей письма и телеграммы с просьбой что-то привезти из Москвы. Мама никому никогда не отказывала, не брала деньги, и ее все равно все осуждали. Боялись, да. Восхищались, тоже да. Но все равно осуждали. Мама ходила по селу как прокаженная, проклятая. Многие переходили на другую сторону дороги, закрывали ставни в домах, даже ее школьные подруги от нее отреклись. Как она это выдерживала, я не знаю. Потому что сама от нее отреклась, запираясь в сарае, чтобы ее грехи, о которых я толком не знала, но без конца слышала от соседок, не перекинулись на меня. А в селах за грехи любого члена семьи отвечает вся родня. Да, бабушку уважали, меня обожали, но кто знал, когда это изменится?
Артурчик, кстати, получил в качестве компенсации и рубашку, и носки, и белые майки. Мама с него ни копейки не взяла. Как и за лечение, которое ему оплатила. Тут все в селе начали подсчитывать: лучше бы Артурчика оставить совсем без мозга, дешевле бы вышло, а на деньги, потраченные на лечение, лучше было бы… тут мнения разделялись. Легко считать деньги в чужом кармане.
Мама же, в отличие от меня, терпеть не могла базары. Даже московские. Всегда все покупала в магазинах. Наверное, это тоже как-то связано с ее детством, но она об этом никогда не рассказывала. Впрочем, кое-что я помню из своего детства. Мама если и шла на сельский базар, то только чтобы позлить односельчан. Она все-таки всегда была прирожденной актрисой, и ей нужна была публика. А где еще сыщешь благодарных зрителей, как не на базаре? На окраине села, где теперь жила бабушка, ей было скучно. Соседки, увидев мамино нижнее кружевное белье на веревке во дворе, прибили к воротам обереги, которые мама, совершенно не страшась насланных ужасов, сорвала. Бабушка, к которой соседки подходили и просили не вывешивать на просушку после стирки срам, чтобы дети не увидели, только закатывала глаза и разводила руками. Что она может поделать? Даже духи бессильны. И заговоры тоже. Сами видите. Женщины кивали. Ничего на эту Ольгу не действует.
Мама, собираясь на базар, тщательно красилась по московской моде: синие тени, стрелки до висков, губы и так далее. Начес на голове такой, чтобы дыбом стоял. Надевала самую вызывающую из всех возможных одежду, брюки обязательно. Чтобы при ее появлении на базаре все дружно замолкли и нависла бы такая тишина, что даже комар боялся пискнуть. Да что там, собаки, которые всегда крутились вокруг базара – их подкармливали, – дружно ложились кверху лапами, едва завидев Ольгу. Ну, в этом я ничего странного не видела. Мама покупала несколько кусков мяса и скармливала их псам. Конечно, они после этого от счастья забывали как лаять.
Бабушка Белла всегда была рада моей маме. Это я точно помню. Она называла ее «детка» и гладила по голове. Мама покорно устраивалась в ногах бабушки Беллы и подставляла голову. Однажды мы с мамой встретились под прилавком бабушки Беллы. Так себе ощущение. Я прибежала на вокзал, где мы условились встретиться компанией. Но Лариска, тараща глаза, сообщила мне, что сейчас на базар придет моя мама. Поскольку Лариска очень страшно таращила глаза, мне не пришло в голову ничего лучшего, чем спрятаться под прилавком бабушки Беллы. Бабушка Белла не спрашивала, зачем мне понадобилось посидеть между ее сумок с соусами. Но тут меня увидела мама.
– В прятки играете? – спросила она.
– Нет, от тебя прячется, – ответила за меня бабушка Белла, поскольку я онемела от ужаса.
– Ну, как дела в школе? Ты в каком классе? – уточнила мама. Она всегда забывала, в какой класс я перешла. День моего рождения помнила, подарки всегда присылала, но, боюсь, год моего рождения точно забыла и не знала, сколько мне лет. С цифрами у моей мамы всегда были странные отношения. Она блестяще играла в преферанс, мухлевала в покере, ей чуть-чуть не хватило до гроссмейстера в шахматах, но к родным людям ее память на числа не имела никакого отношения. Она до сих пор считает, что мне где-то тридцать, ну, может, тридцать пять лет. И ей приблизительно столько же. По внутреннему ощущению.
– Мальчик уже есть? –
