Ивановне никак не могу. Из своих песен, сказала она, и я задумался, выбирая.
— У тебя дома телевизор есть? — шёпотом спросила Катька, и мне стало ясно, что выбирать не надо, любая песня, которую я спою, для них будет моей.
— Ваше благородие, госпожа удача, — сказал я, взял первый аккорд, и все страхи сразу исчезли.
— Ещё, — потребовала Катька, едва я допел. — Спой ещё.
Я спел «Облака», спел «Товарищ Сталин, вы большой учёный»[39] и вернул гитару.
— Интересные песни поёшь, — заметил лысый мужчина.
— Правда, хорошие песни, дядя Вася? — воскликнула Катька. — Я прям чуть не заплакала, где про облака.
Старик, что дал мне гитару, спросил:
— Вы ведь студент, молодой человек? У вас что же, все студенты такие песни поют?
— Ну что вы, — удивился я. — Нет, конечно. За такие песни можно и из института загреметь.
— Я так и думал, — улыбнулся он, и я не понял, почему он так доволен моим ответом.
Попели ещё немного, про камыш и Стеньку Разина, про Ванинский порт, потом Катерина Ивановна поднялась и стукнула ложкой по миске. В наступившей мгновенно тишине она оглядела стол, встретившись взглядом с каждым, сказала негромко:
— Вот Алексей тут не верил, что доживёт. А я верила. Верила, что веку моего поболе будет, чем у рябого. Что выживу, детей нарожаю, что не кончится на мне наш измайловский род, как бы он того ни хотел. По-моему вышло. По-нашему вышло: он сдох, а мы живы. Выжили мы, не умерли, не оскотинились, не продались ему. За это и пью.
Глава шестая
Суд
1
— Значит, так, — сказал Рябинин. — Согласно показаниям многочисленных свидетелей, вы являлись связником боевого центра ПОВ. Будете подписывать?
Ося молчала. По расписанию сегодня был день допроса с побоями, и ей хотелось оттянуть неизбежный момент.
— Будете или нет? — накручивая себя, крикнул Рябинин и дёрнул ящик стола, в котором лежала плётка. Но ударить он не успел, открылась боковая дверь, и в комнату кто-то вошёл. Ося сидела к двери спиной, и вошедшего не видела, только слышала голос — спокойный, выразительный, с прекрасной дикцией, голос интеллигентного свободного человека.
— Капитан Рябинин, будьте так любезны, оставьте нас.
Рябинин поднял глаза, уронил плётку в ящик, вытянулся в струнку и чеканным шагом вышел из комнаты. Ося позволила себе обернуться. У двери стоял высокий, стройный, синеглазый мужчина лет сорока, в хорошо сидящем, явно заграничном костюме, с хорошо подобранным галстуком. От него пахло дорогим одеколоном, из кармана пиджака выглядывал треугольник голубого платка, а рукава белоснежной рубашки были схвачены изящными запонками с красивым тёмно-синим камнем. Мужчина смотрел на Осю, и ей стало неловко, почти стыдно за мятую застиранную одежду, за дырявые парусиновые туфли, за красные руки в цыпках, с засохшей под ногтями кровью, за запах, неприятный нечистый запах, постоянно сопровождавший её, несмотря на все усилия.
— Можете звать меня Иван Иванович, — сказал мужчина, усевшись на краешек стола, и Ося заметила, что его тёмно-синие длинные шёлковые носки подобраны в тон галстука и запонок.
— Не спрашиваю, как вас зовут и как ваши дела, потому что мне известно и то, и другое, — продолжил он. — Зовут вас Ольга Станиславовна Ярмошевская, а дела ваши обстоят крайне плохо, поскольку по тем статьям, в которых вас обвиняют, вам грозит расстрел.
Ося не ответила, он подождал немного, продолжил:
— Похоже, что расстрел вас не пугает. И наши обычные методы на вас не действуют. Обычно это случается с теми, кто потерял надежду.
С теми, из кого вы выдавили всё человеческое, даже страх, хотела сказать Ося, но не сказала. Времена, когда она спорила со следователем, прошли, теперь ей хотелось только одного — чтобы её оставили в покое.
— Ваш случай совсем не безнадёжный, всё зависит от вас. Мне непонятно, почему вы упорствуете, — сказал Иван Иванович. — Почему вы так категорически отказываетесь сотрудничать? Все наши подследственные рано или поздно осознают необходимость сотрудничества.
Ося молчала. После месяца изнуряющих допросов она научилась не слушать, пропускать мимо себя, как уличный шум за окном или крики на коммунальной кухне. Для этого нужно было думать о чём-то другом, и она нашла для себя это другое.
Поначалу она читала про себя стихи, но наизусть она знала не так уж много, хоть и понабралась от Шафир за эти три месяца. И стихи не отвлекали полностью. Чтобы уйти в свой собственный мир, ей было совершенно необходимо этот мир не только слышать, но и видеть. Поэтому каждый день с утра она выбирала картину, и, пока Рябинин бесновался у неё над ухом, угрожал плёткой или елейно уговаривал, она вспоминала эту картину в мельчайших деталях, словно под микроскопом: каждую крошечную подробность, каждый мазок, каждый оттенок.
На сегодня она выбрала «Олимпию» Мане и уже начала размышлять о чёрной кошке, едва заметной в правом нижнем углу, когда Иван Иванович спрыгнул со стола, подошёл к ней поближе и властным жестом поднял её голову за подбородок, заставил смотреть прямо на себя.
— На этот вопрос вы можете ответить, не боясь никого скомпрометировать, верно? — сказал он. — Я хочу услышать ответ на этот вопрос. Не стоит упорствовать.
Ося молчала.
— Дорого бы я дал, чтобы узнать, о чём вы сейчас думаете, — вздохнул он, отпуская её подбородок. — Товарищ Рябинин известен у нас как очень результативный следователь, но с вами ему ничего не удалось добиться. Почему? Я бы очень хотел понять почему.
— Разумеется, — не выдержала Ося. — Ваши так называемые методы превращают людей в зверей. И если есть такие, которые превращаться отказываются, разумеется, вы бы дорого дали, чтобы узнать, чем можно сломать и этих.
— Основное право любого государства — право на преследование его врагов. Государственность неотделима от репрессий, — заметил он, улыбаясь. — Или вам больше нравится анархический хаос?
Ося не ответила. Иван Иванович обошёл стол, сел в кресло, сказал мягко, почти ласково:
— Я расскажу вам притчу. Слушайте.
Три монаха отправились в далёкую страну проповедовать христианство. На пути им встретилась большая бурная река. На берегу реки в лодке сидела женщина. Монахи попросили её перевезти их на тот берег. Женщина сказала, что за это каждый из них должен провести с ней ночь. Монахи объяснили, что они дали обет целомудрия, но женщина только засмеялась в ответ. Река была очень бурная, и монахи видели, что сами с ней не справятся. Они долго упрашивали женщину, предлагали ей деньги, еду, одежду — всё всуе. Наконец, один монах провёл с ней ночь, и она переправила его на тот берег.
