Он пришёл в далёкую страну, там покаялся, прожил долгую жизнь, обратил в христианство много людей, сделал много добра и умер уважаемым, всеми любимым человеком.
Второй монах решил рискнуть и переправиться через реку вплавь. Он доплыл до середины реки, и его затянуло в водоворот.
Третий монах никак не мог решиться: ни переплыть, ни провести ночь с женщиной, ни вернуться обратно. Он просидел несколько дней на берегу реки в стенаниях и молитвах о помощи и умер от голода.
Он встал, обошёл стол, наклонился над Осей, спросил её вкрадчиво:
— Какой монах вам больше нравится?
Ося молчала. Иван Иванович пугал её гораздо больше Рябинина с его плёткой. Плётка вызывала страх, Иван Иванович пробуждал сомнения. Шафир была права: чтобы выжить, необходимо во что-то верить. Осина вера в справедливость, и так не особенно крепкая, сильно пошатнулась после ареста Яника, а после первого же допроса с пристрастием развалилась полностью. Осталась только смутная, нетвёрдая убеждённость, что рано или поздно, в далёком светлом будущем, до которого ей дожить не суждено, добро непременно победит зло. Этим она и держалась, за это и цеплялась, и вот явился этот скользкий и гладкий, как змей, Иван Иванович и пытается даже этого её лишить.
Рябинин и Басин были понятны ей до прозрачности. Поднятые с самого низа, вознесённые наверх мутной революционной волной, они наслаждались внезапно обретённой властью, свято верили в справедливость своего возвышения и смертельно боялись снова свалиться вниз, зная не понаслышке, как легко и быстро это может случиться. Ни Осины мысли, ни её взгляды не занимали их — только подпись под протоколом допроса, подтверждающая все их безумные выдумки. Иван Иванович пришёл за её душой, он задал ей самый страшный вопрос, какой только можно было ей нынче задать: что есть добро и что есть зло? Дурацкая его притча угодила в очень больное место и теперь будет сидеть в ней ноющей занозой. Раздражало и то, что в его присутствии она остро ощущала себя женщиной, а поскольку женщиной она была теперь грязной, неухоженной, униженной, неприятной самой себе, то и ощущение было неприятным, болезненным.
— Вы живёте в СССР, — вновь заговорил Иван Иванович, так и не дождавшись от Оси ответа. — В этой стране установилась советская власть. Большинство она устраивает, более чем устраивает — радует. И достижений у нас немало, посмотрите вокруг, какой мы приняли эту страну, и какой она стала сейчас. Поэтому в борьбе с нами нет совершенно никакого смысла. И героизма тоже никакого нет, а есть некий деспотизм, попытка навязать большинству свою волю. Вы представляете себя этакой современной Жанной д’Арк или леди Годивой, я уж не знаю кем, а на самом деле вы всего лишь несчастная молодая женщина, губящая свою жизнь в тюрьме.
— Вы принимаете меня за кого-то другого, — сказала Ося. — Я никем себя не представляю. Я никогда не боролась с вашей властью, меня не интересует политика.
— А ваш муж? — быстро спросил он.
— И мой муж тоже.
— И вы оба не имеете никакого отношения к ПОВ?
— Абсолютно.
— А ведь это неправда, Ольга Станиславовна, — заметил он. — Ваш язык выдаёт вас: «Я никогда не боролась с ВАШЕЙ властью».
Ося вздохнула. Отвечать не хотелось, но и не ответить было нельзя, нельзя возвращаться в камеру с этим жутким, выедающим изнутри ощущением бессмысленности.
— Вас действительно можно поздравить, — сказала она. — СССР стал первой в мире страной, где людей уничтожают даже не за то, что они думают, — за то, что властям кажется, что они думают. Вы не верите нам, не верите друг другу, скоро перестанете верить самим себе. Ваши заводы, каналы и колхозы, которыми вы так гордитесь, построены на принуждении и страхе, а это очень непрочный фундамент, он долго не простоит. Нет нужды что-то делать, достаточно просто подождать.
— Жаль, — после долгой паузы произнёс он, возвращаясь за стол. — Жаль. Вы мне очень симпатичны, Ольга Станиславовна, и как человек — образованный, думающий, культурный человек, и как художник — я знаком с вашими работами, и как женщина. Я был бы рад познакомиться с вами при других обстоятельствах, Ося.
Ося вздрогнула. На свете было только два человека, знавших это её детское прозвище, — Яник и Шафир, которой она как-то случайно обмолвилась. Яник не мог, кто угодно, только не Яник. Значит, Шафир, значит… У неё закружилась голова, она вцепилась в сиденье стула, больно закусила губу. Иван Иванович наблюдал за ней с острым жадным любопытством. Ося молчала, и четверть часа спустя Иван Иванович нажал на кнопку. Вошёл конвойный и увёл Осю в камеру.
Раисы Михайловны в камере не было, и Ося вздохнула с облегчением, быстро улеглась и закрыла глаза. Сон не приходил, спрятаться от себя не удалось, она принялась вспоминать, что и когда рассказывала Шафир. Получалось не так много. Раиса Михайловна говорить любила куда больше, чем слушать. Ося немного успокоилась.
Шафир вернулась под утро, в тусклом свете настенной лампочки Осе показалась, что у Раисы Михайловны разбито лицо, но она не встала, не спросила, как дела. Утром, не отвечая на шафировское «доброе утро», она торопливо оделась, умылась и отошла к двери, встала спиной к Шафир. Когда принесли чай, она оттащила деревянную табуретку к своей кровати, села спиной к Шафир и так позавтракала, держа на коленях горячую кружку и зажимая хлеб в руке. Всё это время она чувствовала на себе пристальный взгляд Раисы Михайловны, но, поскольку никаких вопросов та не задавала, Ося ещё больше укрепилась в своём убеждении. После прогулки, в обычное время для разговоров, Ося уткнулась в книжку, «Записки охотника», которую принесли ей из библиотеки вместо «Аси», принялась перечитывать с детства надоевшие скучные строки. Шафир сидела на табурете в своей излюбленной позе, по-турецки поджав ноги. Так прошёл час, потом другой.
— Я знаю, о чём вы думаете, — вдруг сказала Шафир. — В первый раз, когда со мной сыграли такую шутку, я тоже поддалась, поверила. Они говорят вам нечто, что может знать только очень близкий вам человек. Вы начинаете перебирать в уме своих близких, вам плохо от самой этой мысли, от самого этого допущения, что кто-то из них вас предал. Вам так плохо, что вы разваливаетесь на части, вас можно убедить подписать любую чушь, потому что если никому нельзя верить, то зачем жить вообще. Но сосредоточьтесь и вспомните, не могли ли они узнать это нечто от вас самой: не могли ли вы сами случайно, или в бреду, или во сне выдать им эту тайну.
Ося
