так и не смогла усвоить, а Чжоу Вэй, как представительница нового поколения с передовыми идеями, и не собиралась усваивать. И все же некий импульс заставил ее запомнить номер телефона, бросив на него несколько быстрых взглядов. Возможно, она даже записала его на бумажке, от которой, вероятно, давным-давно избавилась, когда заметала следы. Одиннадцать цифр играли у нее в голове в одни ворота, носясь по футбольному полю, поросшему любопытством. Она раз за разом отпинывала мяч, который постепенно рос, как снежный ком, пока в конце концов не прорвал ее условную защиту. Чжоу Вэй позвонила. Движимая чувством вины, она даже прошла несколько улиц, чтобы найти телефон-автомат, который не дал бы ее заподозрить. Однако каждая будка, мимо которой она проходила, разочаровывала: под натиском сотовых телефонов и пейджеров городские телефоны давно превратились в высохших зомби, понатыканных по всей округе и унесших с собой признания и секреты звонивших. Поэтому Чжоу Вэй пришлось пойти на компромисс и направиться в уцелевший газетный киоск. Стоя перед фото группы моделей в бикини, она набрала номер. Взгляд владельца киоска то и дело устремлялся в ее сторону. Возможно, он разглядывал моделей на плакате, но Чжоу Вэй кожей чувствовала, что он смотрит на нее, и оттого ощущала себя еще более раздетой, чем девицы на картинке. Механическое эхо гудка было ровным, точно пищание кардиографа в ответ на отсутствие сердцебиения. А потом, когда уже казалось, что звонок можно объявить мертвым, мужской голос внезапно оживил его:
– Алло? Кто это?
Грубый северный выговор застал Чжоу Вэй врасплох. Она лишь слышала, как мужчина три раза выкрикнул «алло», словно провел серию ударов, где каждый последующий был сильнее и безжалостнее предыдущего.
– Вы Чжоу Вэйхуа?
Даже на смертном одре Чжоу Вэй не желала отступать и, стиснув зубы, пролепетала свой вопрос, прикрыв рот ладошкой.
– Алло?
Сигнал снова дал сбой, и мужчина окончательно потерял терпение, нанеся левый нокаутирующий джеб прямиком из трубки:
– Твою мать, ты больная, что ли?
В ушах вновь раздался предсмертный писк кардиографа. Владелец киоска развернул газету. На Чжоу Вэй уставилась страница с некрологом. В черно-белой фотографии, напечатанной на нем, безошибочно угадывалось лицо Чжоу Вэйхуа.
Возможно, существовала некая праведная мораль, постулаты которой осудили бы Чжоу Вэй за пренебрежительное отношение к умершему отцу. Эта мораль базировалась на философской концепции, признающей наивысшую неприкосновенность смерти благодаря расплывчатому восточному мировоззрению по части уважения к усопшим. Особый механизм компенсации живых умирающим, инфляция в период терминального просветления приводили к массовой выдаче индульгенций, и несметное количество сжигаемых ритуальных денег подтверждало ту же логику. Но в свое оправдание Чжоу Вэй могла сказать, что лично присутствовала там, где Чжоу Вэйхуа отошел в мир иной: все случилось перед моделями в бикини. Незнакомый владелец киоска выразил ей свои соболезнования долгим трехминутным взглядом. И все же Чжоу Вэй почему-то почувствовала странное облегчение, когда звонок оборвался. Теперь внутри осталась только пустота: горы безголовых тел, сложенные из объявлений о пропавших без вести, прочитанных за долгое время, были выжжены дотла летним полуденным солнцем, включая объявление, где были напечатаны три иероглифа имени Чжоу Вэйхуа.
Но оно же вновь появилось на спинке пустующего кресла: один уголок листка уже отклеился, и объявление держалось на честном слове. На его месте уже собирались разместить новое: краткое уведомление о вступлении в должность. Однако, невзирая на все попытки Чэнь Сянлань аккуратно оторвать старую надпись, на поверхности кресла по-прежнему оставались прилипшие обрывки.
«Папа». Натянув на голову одеяло, Чжоу Вэй осторожно практиковалась под покровом из хлопчатобумажной ткани. Произнесенное низким и загадочным голосом, это слово звучало зловещим проклятием, которым она могла накликать на себя беды, о которых даже сама не подозревала.
Следующие несколько дней она без конца каталась под сенью зернистых закатов, проносясь по бетонным извилистым внутренностям тоннелей и рассекая гигантские мосты с распростертыми над морем ребрами. Прислонившись к окну машины, Чжоу Вэй наблюдала за чернильными пешеходами, призрачными неоновыми огнями, поникшими ветвями, склонявшимся к зарослям кустарников; она смотрела, как красную опухоль солнца срывают порывы вечернего ветра, который потом выдувает из нее ртутный пузырь, болтающийся по мутному густому морю ночи забытым спасательным кругом. Она пыталась запихнуть все эти пейзажи себе в голову, чтобы вытеснить оттуда беспорядочные эмоции, но в итоге, как и ожидалось, каждая из картинок бесследно соскальзывала по сухим шершавым краям глазных впадин. На одном из таких краев, выпрямившись, сидела Чэнь Сянлань: она дремала, скучала, рассуждала, говорила по телефону. Мать была так воодушевлена, словно ей наконец удалось освободиться от давнего бремени. Она восхищалась каждым промелькнувшим ландшафтом, горой, пляжем, каменной статуей, заходящим солнцем, причудливым утесом, необычным облаком, мемориальной аркой… Ни разу не отдав предпочтение чему-то одному, она издавала удивленные возгласы в каждом месте, сопровождая их короткими комментариями с типичными эпитетами из туристических путеводителей: «красивый», «зрелищный», «чудесный». Она нащелкала столько кадров, что их хватило бы на несколько альбомов. На каждом селфи Чэнь Сянлань непременно откидывалась назад и показывала жест «виктори», напоминающий ножницы, которыми она отрезала кусочки счастливого лета, оставляя их себе на память. За ними она так же настригла изрядное количество пакетов, набитых сувенирами и местными продуктами. Дальше все это вместе со стойким запахом сырой рыбы запихнули в чемодан, и мать с дочерью залезли в трясущееся такси, объятое шквалом летнего зноя, взаимных переживаний, легкой тревоги, череды повторяющихся глупостей и тяжестью животов, полных не до конца переваренных морепродуктов со вчерашнего ужина. Ворвавшись на оживленный вокзал, Чэнь Сянлань и Чжоу Вэй еще раз обменялись взглядами, остановившись у турникета. Похлопав друг друга по плечам и стряхнув с одежды несуществующие пылинки, обе произнесли последние наставления, пока махали руками на прощание:
– Будь осторожна.
– Ну иди уже, иди.
– Слушайся тетю.
– Мам, не переживай.
Пыльные слова упали на землю и были тут же растоптаны проходившими мимо людьми. Чжоу Вэй видела, как мать развернулась и протиснулась по узкому проходу к рамке досмотра, где ее моментально поглотило бурлящее людское море.
В последующие месяцы море то и дело приносило бутылки с посланиями, содержимое которых представляло весточки от Чэнь Сянлань, каждая из которых непреложно состояла из коротких вопросов: «Ты хорошо ешь?», «Почему еще не вернулась в общежитие?», «Как отношения с соседками по комнате?» – и призыва не тратить деньги почем зря. В основной текст вкраплялась длинная и сложная семейная хроника: Цзялэ снова подрался в школе, третий дядя влез в карточные долги, а бабушка шибко недовольна суммой алиментов, которые выплачивают ей сыновья. В конце любого письма Чэнь Сянлань возвращалась к привычным жалобам: «Без тебя я
