не осталось никакого доверия, а долларами. Доллары родители меняли на черном рынке.
Жизнь стала налаживаться. В холодильнике снова завелась еда. Бабушка начала таскать из буфета всякие новшества. Так я попробовала порошок yoopi, из которого делался лимонад, «Сникерс» и «Баунти». А один раз бабушка привезла из клуба, через весь город, трубочку мороженого «Ятис», с орехами и шоколадом (и, хотя стояла зима, оно растаяло и текло, но до дома, все же, частично доехало). Родители лакомились колбасой сервелат, уже нарезанной и немного обветренной.
– Жанна, ты видела когда-нибудь, чтобы мужики с мужиками прямо при людях целовались? – спросила как-то бабушка у мамы, вернувшись из «Маяка».
Мама смущенно захихикала. Она каким-то шестым чувством сразу уловила, что бабушка работает в клубе для геев, но дома эта тема никогда не поднималась.
– Это где ты такое видела? Может тебе показалось?
– Мне показалось? Это тебе, дура, кажется! А я своими глазами видела! Какой срам! В наше время такого не было!
Бабушка вздыхала и хлопала себя по бокам от возмущения, но в выходные вечером снова шла на заработки.
Мама тихонько по углам шепотом что-то говорила папе, опасливо озираясь, видно было, что ей очень хотелось обсудить бабушку и клуб, но, во-первых, папа сразу пресекал такие разговоры, так как не верил в разные ориентации, а во-вторых, если бы бабушка услышала, страшно представить, какой бы она устроила скандал, поэтому, маме не удавалось посмеяться от души.
У Эммы при ближайшем рассмотрении обнаружился еще один бизнес. Однажды, когда бабушка жаловалась подруге, что ей не во что одеть больного ребенка, (форму отменили, кофта, которой почти сорок лет, штопанная-перештопанная, обувь мала), Эмма широким жестом позвала ее в подвал, где в огромных тюках, при свете единственной лампочки, лежал секонд-хенд. Эмма возила его из-за границы и продавала на вес. И я уж не знаю, каким чудом, бабушка почти в темноте откопала в этих пакетах и с гордостью принесла домой четыре уникальные вещи: брусничный свитшот с нашитой спереди черно-белой фотографией неясного содержания (ее не пощадили многочисленные стирки), вельветовые бананы серо-голубого цвета, бордовые кеды конверс тридцать седьмого размера – это все мне, и себе бабушка нашла желтую длинную кенгуруху с надписью на всю грудь I’m sexy mouse.
Бабушка с гордостью продемонстрировала нам добычу. Папа отнесся, естественно, скептически.
– Хм, – изрек он, – обноски. На тебе, Боже, что нам негоже.
– Сеня, ну что сразу обноски? – засуетилась мама, опасаясь скандала.
– А ты заработал не на обноски? Дармоед! Иждивенец! – завопила бабушка.
Я сразу схватила вещи и начала мерить. Очень старые, застиранные, пахнут необычно, зато иностранные и не с барахолки. Кофту с дырами от моли и детский джинсовый комбинезон я смогу, наконец, на что-то сменить. Мне даже захотелось в школу.
Бабушка тоже примерила обновку. Кенгуруха пришлась ей до колен.
– Мама, – аккуратно встряла мама, – эта надпись…
– Что надпись? – огрызнулась бабушка.
– Там написано: «I’m sexy mouse».
– И что теперь? – взвилась бабушка. – Что мне этот маус?
– Это переводится: «Я – сексуальная мышь!»
– Чего? Какая мышь? Какая сексуальная? Ты совсем свихнулась?
– Мама, там так написано, – хихикнула мама.
Бабушка в желтой кенгурухе до колена с надписью I’m sexy mouse со страшным грохотом закрыла дверь в свою комнату.
– Вырастила колорадских жуков, вынянчила, выкормила, и на тебе: «Не дзякуй, не насрать». Все не то, все не так, мышь какая-то сексуальная. Дождешься, Жанна, умру, освобожу комнату. А жить на что будешь? Без мамы-то?
Так бабушка продолжала из-за закрытой двери еще полвечера. Она очень расстроилась из-за дурацкой надписи. К сексуальности бабушка относилась плохо, а к мышам и крысам – и того хуже (как-то от укуса крысы в ногу получил гангрену один из ее братьев на войне, и потом в мирной жизни каждый год замерял у врачебной комиссии обрубок, чтоб подтверждать инвалидность). Поэтому, на слово поверив маме, что надпись непристойная, бабушка все же не стала выкидывать или возвращать кофту, а попридержала до лучших времен. И лет через пять кофта триумфально вернулась.
Помимо работы у Эммы бабушка зарегистрировалась в еврейской гуманитарной организации «Хэсед». Там избранному народу выдавали гуманитарную помощь, учили ивриту, проводили бесплатные праздники, на которых приобщали к национальным традициям. Бабушку во всем этом интересовала исключительно гуманитарная помощь. Язык, традиции и праздники, как евреев, так и других народов, были бабушке абсолютно безразличны.
– Мама, а это не опасно? – волновалась мама.
– Опасно? А жить не опасно? Спокойнее в гроб лечь заживо, – негодовала бабушка.
– Там ведь будут базы тех, кто записался, – не унималась мама. – А вдруг, мало ли что?
– Мало ли что! – передразнивала бабушка.
Я, как и бабушка, тоже очень любила помощь из-за границы, хотя и волновалась как мама: «Мало ли что?»
Сразу, после рискованной регистрации, помощь начала поступать. На праздники нам давали продуктовые наборы: сахар, крупу, чай, ханукальные свечи. Свечи мы бережно хранили и ставили в мой пирог на день рождения. Еще давали мацу. Она, на удивление, пришлась мне по вкусу. Все, как я любила, мука и вода. Попробовав мацу, бабушка долго била себя по бокам и смеялась: «Ну и отрава! Смех и грех! Это только с голодухи такое можно есть. Чтоб вам там пусто было, за такой дрянью ездить через весь город на больных ногах!»
Однако по телефону бабушке не удавалось выяснить, что именно выдадут в этот раз, хотя она подробно допрашивала девушек-секретарш, а по названию праздника мы сами не могли определить степень его значимости. (Видимо, для этого и требовалось все-таки изучать традиции). Поэтому, бабушке приходилось ездить всегда. И улов всегда оказывался разным, то одна маца, а то нормальные продукты.
Вот так, с помощью Эммы, «Маяка», «Хэсэда» и секонд-хенда бабушка, в очередной раз, приспособилась, и мы не протянули ноги с голоду, не положили зубы на полку, не склеили, в конце-концов, ласты и даже не пошли продавать вещи у метро, и родители не сменили работы, на которых им, по-прежнему, не платили, но теперь, когда бабушка встала на капиталистические рельсы, это все нам больше не грозило. И мы продолжили жить как жили.
Яков умер
Беда, как известно, не приходит одна, помимо обесценивания денег, внезапно умер дедушка Яков. Последним его подарком стали те
