мамой все еще надеялись, но щипание в глазах у нас стало совершенно невыносимым, и мы решили смыть шампунь, но не сушить, да и фена у нас отродясь не водилось. Мы смыли. Снова встал вопрос: можно ли идти сразу на улицу? В рекламе четко говорилось: «Мой и иди!» Возможно, в этом и заключалась часть чудодейственной программы, а потом итог: роскошные, переливающиеся волны волос всем на зависть.
– Давайте, давайте! Идите, две коровы! Такой менингит получите! Полежите в бараке с капельницами, поймете, что к чему! – бабушка сразу отнеслась к шампуню с недоверием и, как обычно, оказалась права.
– Дрек унд фефер! Знаешь, как переводится? – спросила бабушка. – Говно с перцем! Вот тебе и вошь! Сосун ваш. Нормальный шампунь сосуном не назовут!
Когда волосы высохли, мы долго смотрели на себя в зеркало, даже папа, но, как мы не пытались найти различия между нашими новыми волосами и старыми, до Видал Сассуна, ничего не обнаружили. Как мы не трясли головой, и как не поворачивались разными сторонами к зеркалу.
Вот так мы поняли, что реклама не всегда говорит правду, но папа, который в любых обстоятельствах верил в честность людей, все же считал, что тут что-то напутали с переводом, и инструкция не достаточно полная. «Мой и иди!» А как мыть? Как идти? Нужны пояснения. Скорее всего, мы что-то не так сделали. Но всего за семь использований Вошь энд Гоу мы не смогли разобраться. Может еще потому, что на беду, шампунь попался нам зимой, и мы не рискнули до конца, и не вышли с намыленной головой на улицу, как требовала того реклама.
Упаковочки я, естественно, потом пустила в игру. Жаль только, они оказались половинчатыми, а вторая половинка у них была из фольги.
Дневник
Моему папе всегда казалось, что я смогу писать. Поэтому, он с самого раннего возраста призывал меня вести дневник. Однако, каждый раз дневник получался на редкость неискренним и неинтересным. Хотя в моей жизни всегда происходило много событий, папа почему-то внушил мне мысль, что дневник в основном должен содержать наблюдения за природой. Что-то вроде заметок юного натуралиста. Потому, что природа, как считал папа, это единственное, что достойно внимания, все остальное – суета.
Природу, кстати, я любила, но никак не могла понять, как можно часами без движения наблюдать и потом описывать это бездействие. Поэтому, мои заметки всегда получались скудными, а вести такой дневник быстро становилось унылой обязанностью.
Папа, напротив, вел дневник в детстве с радостью.
Его детство пришлось на войну и блокаду Ленинграда. На начало блокады папе исполнилось семь лет. Он тщательно записывал все в дневник, фокусируясь, как он предлагал и мне, на природе. Однако, иногда природу затмевали очевидно более важные события, требующие описания. Например, в день на человека выдавался один кусочек хлеба. Он весил ровно сто двадцать пять грамм. Его папина мама Полина делила на восемь кусочков. Эти кусочки они ели четко в одно и тоже время. У мамы хранились на особый случай две плитки шоколада. Первое время они съедали еще по одной дольке шоколада в день на двоих. Потом плитки кончились. Всю природу, за которой папа собирался наблюдать, перевели на дрова. Первая зима выдалась страшно холодной. Также на дрова пошла вся мебель. На второй год один из соседей в их коммуналке на Гороховой выбросился из окна. Ему не удалось долететь до асфальта, он повис, зацепившись за водосточную трубу. Так и умер, и так и провисел всю зиму. Папе приходилось, за неимением других объектов, наблюдать его, висящего. И тоже записывать.
Потом эвакуация, Сибирь, папе с его мамой выделили маленькую землянку, вот тут, наконец, и пошли полным ходом наблюдения за природой. Папа с мамой посадили семена огурцов, уж не знаю, откуда они их взяли, и один огурец начал расти, и даже появился плод. В дневнике целые страницы были посвящены изменениям огурца, и, наконец, папа решился его сорвать. И что вы думаете ждало юного натуралиста в то утро? Внутри огурца сидел воробей, который полностью выклевал его изнутри. Так и не удалось мальчику Сене попробовать огурец с собственного огорода.
Вот, примерно, такие тексты папа ждал и от меня.
Мне, конечно, очень хотелось писать о моих наблюдениях, но они все получались не о природе. К примеру, я бы с радостью описала посетителей наших братьев-барыг с третьего этажа или друзей нашего уголовника Пахана с пятого. Или как балерун с нашего этажа в балетном па прыгает между сугробами, неся подмышкой заветный бутылёк. Или как учитель по ОБЖ заглядывал Юльке в декольте. Интересно было бы описать наблюдение за схваткой наших историков на тему Октябрьской революции. Жаль только, они сцеплялись после уроков, и мы этого никогда не видели. Или запечатлеть интересное происшествие. Например, как на перемене Максим Шум пролетел сквозь закрытую дверь со стеклянным окном, как комета. И только стекла сыпались градом, а он все летел и летел. А летом, когда природа находилась в своем расцвете, все равно я бы лучше описала наблюдения, как дядя Миша шеф-повар столовой в лагере «Ласточка» бегает в комнатушку под крышей к повару Петьке и всегда несёт с собой миску с котлетами, заботливо накрытую полотенцем. Или как бабушка красит ногти в красный цвет и поёт: «Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные».9 А потом останавливается, смотрит на свои руки и говорит: «На фоне этих старых уродин, я – красавица!»
Но папа всегда учил меня: «Дневники дети пишут о природе, и точка!»
А бабушка, буквально, гипнотизировала: «Лена, стены имеют уши, а уж рукописи, те вообще не горят!» После этого писать что-то о людях, казалось мне особенно опасным. Мало ли. Вдруг это используют против меня при обыске, или тексты навредят тем, о ком я пишу. Поэтому, я начинала дневник за дневником, описывала какой-нибудь свежевыросший во дворе одуванчик и, со стыдом поражения, каждый раз бросала.
Нет, не быть мне писателем.
Семейные тайны
И все-таки одну тетрадку я вела.
В нашей семье, как и в любой другой, имелись семейные тайны. Если бы не ежедневные скандалы, эти тайны я, наверное, никогда бы не узнала. Но, так как скандалы у нас разгорались каждый день, а то и пару раз в день, а аргументы требовались каждый раз новые, все семейные тайны рано или поздно придавались огласке. Они вываливались как козырная карта на
