чтобы отправить послания. У нее не было большей радости, чем когда к ним домой приходил почтальон с письмами из Тэгу. Вдыхая аромат бумаги, бабушка без конца читала и перечитывала весточки от Хвичжи.
Пролетело время. В тот год, когда бабушке исполнилось двадцать, Хвичжа написала, что поступила в самую известную в Тэгу старшую школу для девочек. Начиная с первого класса, Хвичжа каждый год занимала первое место по успеваемости во всей школе. У бабушки саднило сердце, когда она сравнивала свою жизнь швеи с успехами Хвичжи, которая, нарядившись в опрятную форму с матросским воротничком, ходила в лучшую школу города.
«Хвичже суждено улететь в далекий огромный мир, который недоступен мне. В конце концов она забудет меня». Письма стали приходить все реже, и бабушке казалось, что она понемногу теряет подругу. «Когда-нибудь я стану для нее никем. Я слишком долго прожила, тоскуя по Кэсону и Тэгу. Но в моей жизни больше нет ни того ни другого. Есть только Хвирён. Я должна жить здесь и сейчас». Убеждая себя таким образом, бабушка старалась отделить себя от Хвичжи, тетушки Сэби и тетушки Мёнсук. Она хотела доказать, что не только подруга переходит на новую ступень — бабушкина жизнь тоже не стоит на месте. Зимой того же года бабушка вышла замуж за молодого человека, который был родом из тех же мест, что и ее семья.
Его звали Киль Намсон. После Третьей Сеульской операции[35] он в одиночку сбежал из Кэсона в Хвирён и продержался в военное время, работая то на рыболовецком судне, то на рынке. Остальные члены семьи должны были последовать за ним в Хвирён, но он так и не дождался от них вестей. Ему было двадцать семь, когда он женился на бабушке.
В тот период Намсон работал на самом крупном рынке морепродуктов в Хвирёне. Прадедушка познакомился с ним, когда занимался доставкой товаров, и молодой человек пришелся ему по душе, поскольку у них было много общего: оба бежали из Кэсона и не могли найти своих близких. Несмотря на довольно большую разницу в возрасте, Намсон обращался к прадедушке как к старшему брату и частенько заглядывал, чтобы вместе выпить.
Мужчины усаживались в комнате и, дымя сигаретами, беседовали на разные темы, хотя чаще всего разговоры заходили о политике. Пока прадедушка с Намсоном вели полемику, прабабушка с бабушкой должны были готовить им закуску к выпивке и ходить в лавку за рисовой брагой макколли. В то время Намсон был одним из немногих приятелей прадедушки по выпивке. Он не говорил ничего, что резало бы слух бабушке, и учтиво вел себя с ее матерью, но прабабушке все равно он не нравился.
Однажды бабушка шла домой мимо рынка, когда кто-то окликнул ее по имени. Обернувшись, она увидела Намсона. Он был одет в темно-синюю рабочую форму и стоял с сигаретой у входа на рынок.
— Мы сегодня условились встретиться с твоим батюшкой. Пойдем вместе, — сказал он и, затушив сигарету, подошел к бабушке.
По пути к дому он держался на небольшом расстоянии от нее и бесконечно что-то рассказывал. О том, какой великий человек ее отец, как тяжело ему самому работать на рынке, как он чувствовал себя, когда пришлось бежать с Севера. Эти рассказы влетали бабушке в одно ухо и вылетали из другого. У нее был тяжелый день и не было сил выслушивать чужие перипетии. Уже почти перед домом Намсон вдруг приблизился к ней вплотную и сказал:
— Ёнок, тут такое дело…
В этот момент бабушка почувствовала, как на нее навалилась невероятная усталость.
— Тебя уже посватали? У родителей есть кто на примете?
— А вам зачем? Спросите лучше у батюшки.
Больше Намсон не пытался с ней заговорить. Бабушка так и не поняла, хочет ли он познакомить ее с кем-то другим или интересуется ею сам.
Примерно через полгода после того разговора Намсон попросил ее руки у прадедушки. В тот день прадедушка был в стельку пьян. Услышав вопрос Намсона, он страшно обрадовался и тут же согласился.
С самого детства прадедушка в шутку говорил дочери: «Ёнок, вот появится у тебя ухажер, который попросит твоей руки, — отец будет только рад. Кто бы это ни был, я возражать не стану».
Слова отца глубоко запали в сердце бабушки. «Если какой-то мужчина захочет меня, я должна буду непременно принять его», — считала она, не воспринимая слова прадедушки как шутку. Когда Намсон, поддавшись пьяному порыву, попросил у прадедушки ее руки, тот принялся без конца благодарить парня и упрашивать поскорее забрать дочь из его дома.
— Такой жених, как Намсон, для тебя большая удача, — заявил бабушке отец на следующее утро за завтраком. — Тебе уже двадцать. Ты старая дева, так что принимай его предложение с благодарностью, если не хочешь стать кому-нибудь второй женой.
Прадедушка похвалил Намсона, сказав, что тот не похож на современную молодежь, потому что трудолюбив и уважительно относится к старшим, и молодые смогут хорошо жить, полагаясь друг на друга во всем, поскольку они оба родом из одних мест. Бабушка молча ела, не произнося ни слова. Прабабушка выглядела мрачной.
Когда бабушка вышла на кухню, помогая матери убрать со стола, та вдруг остановила ее:
— Не слушай, что тебе говорит твой батюшка.
— Что же мне тогда делать?
Прабабушка посмотрела на дочь с усталым выражением лица.
— Я не собиралась тебе этого говорить, но… — Она тяжело вздохнула, прежде чем продолжить: — Намсон похож на твоего отца. Если бы не я, ты бы тоже думала, что он хороший и обходительный. Но это не так… Он не станет хорошо относиться к тебе.
— А вы откуда знаете, матушка?
— А ты понаблюдай за ним во время еды. Рыба на столе или мясо, он всегда хватает самые сочные куски. Делал бы он так, если бы тобой дорожил? Конечно, язык у него подвешен. Это и я признаю. Но что-то я не видела, чтобы он хоть раз послушал, что ты говоришь.
— Все мужчины такие.
— Ёнок, не знаю, как насчет всего остального, но мне бы хотелось, чтобы ты не врала самой себе.
— А в чем я вру?
— Вспомни дядюшку Сэби.
Слова матери вонзились бабушке прямо в сердце. Длинная шея дядюшки Сэби, его улыбчивое лицо, теплый взгляд и манера речи, когда он обращался к тетушке Сэби, мягкий голос, которым он звал ее по имени. «Дядюшка, вы как солнышко. Я как солнышко увижу, сразу про вас вспоминаю». — «Ты погляди. А ты у нас никак поэтессой будешь. Ёнок, ты ведь
