мог перепутать? Ведь подопытные кони все меченые.
— А я советую тебе еще раз хорошенько проверить, от этого только польза будет. Ты сам говорил, и не раз, что в исследовательской работе главное выдержка и терпение.
— Ты права, тысячу раз права. Я так и сделаю, — ответил Санжажав, подвигая к себе тарелку, наполненную до краев его любимым супом с пельменями. Проглотив несколько ложек, Санжажав отодвинул тарелку, достал акт обследования и принялся просматривать его. Проклиная себя за то, что не вовремя завела разговор, Долгорсурэн убирала со стола. Надо было хоть дать поесть человеку. Всю ночь Санжажав не спал, только притворялся и каждый раз, как она смотрела на него, быстро закрывал глаза.
«Что же это будет, — вздыхала жена, — не ешь, не спишь — все хорошо в меру». Но, очевидно, муж ее был не из тех, которым знакомо чувство меры, по крайней мере в работе. «Одержимый ты у меня», — шептала Долгорсурэн, ласково гладя его плечо.
Едва рассвело, Санжажав вскочил с постели, наскоро умылся и, даже не позавтракав, пошел седлать коня.
Сумрачный, невеселый полз по степи рассвет, лениво стирая обильную росу. Конь шел бодро, но Санжажаву казалось, что он плетется еле-еле, и Санжажав подстегнул его. Конь помчался галопом. Табунщики встретили доктора с удивлением — ведь он обещал приехать только через несколько дней. Не отвечая на расспросы, Санжажав велел привести своих подопытных лошадей и в который уже раз взял у них кровь. И снова анализ показал, что кони совершенно здоровы. Тогда Санжажав решил подвергнуть их другому испытанию. Известно, что лошади, больные сапом, не могут возить тяжестей, они очень слабы физически. Надо попросить директора, чтобы эту четверку взяли для перевозки леса. Если лошади выдержат и положение прояснится, тогда он повторит свой опыт.
Однажды вечером Санжажав сидел у радиоприемника и слушал передачи из Улан-Батора. В соседней комнате было шумно — к Долгорсурэн пришли подруги, оттуда доносился смех. Санжажав ненадолго вышел к ним и снова вернулся к приемнику. Скоро гости разошлись, Долгорсурэн уложила малыша спать и тихонько вошла в кабинет к мужу.
— О чем ты думаешь, Санжажав? — спросила она, присев рядом.
Санжажав смотрел на жену. «Сказать или не надо?» И неожиданно для самого себя произнес:
— Хочу второй опыт провести. Что ты на это скажешь?
— Я, конечно, слабо разбираюсь в ветеринарном деле, но могу сказать тебе одно: проведи, раз это необходимо, чтобы подтвердить свое предположение. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. — Долгорсурэн повела бровью и лукаво улыбнулась.
— Ты всегда меня поддерживаешь. Смотри, провалюсь я со своими опытами, на тебя всю вину взвалю.
— Ладно, — ответила Долгорсурэн, с удивлением глядя на мужа. Не в его это характере шутить, когда речь идет о таком серьезном деле. Она не догадывалась, что за шутками Санжажав скрывает свою тревогу.
— А почему ты должен провалиться? Обдумай все хорошенько, взвесь, и все будет в порядке.
— Как ни обдумывай, ни одно исследование не гарантировано от случайностей. Если бы можно было все предусмотреть! Понимаешь, я знаю сейчас действие своего препарата, но недостаточно изучил поведение болезнетворных микробов при введении сыворотки. От какой дозы они погибают, какая именно составная часть препарата действует на них губительно. И при каких условиях микробы становятся пассивными, чтобы в благоприятный момент снова активизироваться.
— Ты в университет написал?
— Недавно отправил письмо Гомбожаву и Мунхбату с результатами анализов и фотографиями.
— Ты хочешь начать опыты, не дожидаясь ответа?
— Скоро наступят холода, и тогда уже ничего не сделаешь.
— Может, лучше переждать зиму? А то введешь сыворотку, а потом не будешь знать, отчего наступило ухудшение — от твоих прививок или от холодов.
— В таком случае я начну опыты немедленно. Завтра же введу сыворотку сорока лошадям и буду наблюдать за ними несколько дней, так что ты меня не жди и не волнуйся.
На другой день Санжажав с фельдшером отправились в табун. Они отобрали сорок лошадей помоложе, и Санжажав ввел им сыворотку. Подопытных лошадей выделили в особый косяк. В первый день никаких перемен не произошло. Но через двадцать восемь часов началось. Сперва ухудшилось состояние нескольких лошадей: они перестали щипать траву, температура у них поднялась. А еще через тридцать два часа уже более десятка коней стояли, низко опустив головы, мелко дрожа. Надо было помочь животным преодолеть кризис. Санжажав и фельдшер совсем с ног сбились, но продолжали бороться. Они поили лошадей молоком, давали им лекарства и различные потогонные средства. Словом, делали все, что было в их силах. Но самое страшное наступило через двое с лишним суток. Одна за другой пали двенадцать лошадей. Санжажав исследовал их — все было точно так же, как и в первый раз. Правда, данных он собрал больше. Доктор успел взять кровь на разных стадиях болезни — во время агонии и сразу после ее окончания. Остальные двадцать восемь лошадей заметно приободрились и энергично щипали траву. Состояние их улучшилось. Но падеж двенадцати лошадей ошеломил Санжажава. Как ни готовил он себя к самому худшему, в глубине души все же надеялся на благополучный исход. Табунщики вопросительно поглядывали на доктора, а тот отводил глаза в сторону. Что еще оставалось ему делать? Конечно, он недостаточно изучил микробы сапа, из-за этого все и случилось. Санжажав растерянно ходил по полю, где на пожелтевшей осенней траве лежали трупы животных. Он даже не чувствовал, как ветер пробрался под расстегнутую рубашку и холодил покрытое испариной тело. Из этого состояния его вывело неожиданное появление Дондока. Дондок соскочил с коня, всплеснул руками, не обращая никакого внимания на Санжажава, и принялся считать павших коней, тыча в каждого пальцем: один, два, три, четыре… Затем возмущенно обернулся к доктору.
— Что же это такое?
Предчувствуя, что сейчас разразится скандал, Санжажав как можно спокойнее ответил:
— А вы что, не видите? Это павшие кони.
— Вижу, только я спрашиваю, зачем ты, доктор, коней гробишь? Совершил преступление, а теперь прячешься?
— Я перед вами. Прятаться не привык. Что вам нужно от меня?
— Нет, вы только послушайте! — обратился Дондок к окружающим. — Чего мне нужно от него! Вы все здесь виноваты, зачем разрешили доктору к коням подходить? — напустился он на табунщиков.
— Вы других не путайте, товарищ Дондок. Они здесь ни при чем. Я один отвечать буду.
— Тогда скажи, что все это значит?
— Это — леченье.
— Леченье! Отправил на тот свет прекрасных коней и хвалится — леченье!
— Когда лечат, всякое бывает. Это всем известно.
— Почему у меня не спросил? Без разрешения действовал?
— Надобности не было. Как лечить, это дело самого врача.
— Я знал, что ты
