Тоска по нерассказанной истории - Минсу Кан

Она вновь встала.

– Прошу, следуйте за мной.

Поколебавшись, остальные тоже встали. Когда царица в сопровождении стражи вышла из зала, они последовали за ней.

Она повела их на самый верхний этаж императорского дворца, к балкону с видом на город Дитя Дракона и гору Четыре зеленые матери. Над горизонтом сгущались сумерки, и небо постепенно окрашивалось в багряно-оранжевые оттенки. Вдали величественно возвышались горы, и прямо за их вершинами в безоблачном небе висело облако раздора – пурпурное, с алыми всполохами молний внутри.

Четверо остановились у балюстрады, глядя на Четырех зеленых матерей.

– Вы трое родились и выросли в Дитя Дракона, – заговорила царица, – для вас вид этой горы, наверное, стал обыденным. Вы, может быть, даже не замечаете ее. А для меня, когда я впервые увидела ее с реки Божественной птицы, это было словно удар в самое сердце. И не только потому, что я узнала в ней гору из своего сна. Ее слава, ее красота… чистое совершенство этого пейзажа врезалось в мою память. Я знаю, что буду помнить этот миг до конца жизни.

Она замолчала. Все продолжали в тишине смотреть на вершины, как будто увидели горы впервые. И тогда, к их изумлению, царица Желтого безмятежья склонила голову и разрыдалась.

– Ваше Безмятежное Высочество… – с беспокойством и сочувствием обратилась к ней Изумрудный свет.

– Я не хочу быть здесь, – смогла выговорить царица сквозь слезы. – Я не хочу быть в этом мире. Я хочу, чтобы мы остановились… чтобы мы вернулись домой. Все вместе. Обратно к Четырем матерям. Я хочу назад, в то время, когда между нами не было ненависти, когда мы не принесли столько страданий в мир. И все ради чего? Я уже не знаю. Я не помню. Я хочу вернуть себе то спокойствие, ту дружбу, которые были между нами. Я просто… я просто хочу домой.

Она не смогла продолжить – слезы душили ее, горе захлестнуло ее с новой силой. Остальные молча смотрели на нее, потрясенные не только ее горем, но и тем, как оно отзывалось внутри каждого из них. И когда слезы царицы утихли, они уже не смотрели на нее – каждый был погружен в свои мысли, воспоминания, сомнения. Как она и просила, они размышляли о том, какие пути привели их в этот момент, в это место. И все пытались понять: может быть, история, рассказанная царицей, действительно объясняет все? Может быть, в ней и есть истина?

Когда солнце зашло и на землю начала опускаться ночь, царица наконец вытерла слезы и глубоко вздохнула.

– Это все, что я могла сделать, чтобы убедить вас в том, что знаю, – сказала она. – Я хотела, чтобы мы встали вместе перед нашим общим домом, чтобы я могла задать вам всем один и тот же вопрос. Государь Пламенная преданность, государыня Изумрудный свет, генерал Синий тигр, глядя сейчас на вершины Четырех зеленых матерей… чувствуете ли вы правду в моих словах? Тоскуете ли вы, как и я, по тому времени мира и дружбы? Чувствуете ли вы истину в моем рассказе? Чувствуете ли вы это? Чувствуете ли, что наш дом – там, где мы вместе… а не здесь, где мы порознь? Чувствуете ли вы это?

Глава одиннадцатая

Жизнь V

Хроника вымысла

Еще тысячу лет спустя…

Историк допил кофе, наблюдая, как коллега растворяется в толпе за окном. Он еще пару минут посидел неподвижно, не в силах продолжать день – на душе было невыносимо пусто. Повернув голову, он заметил большой плакат на стене: плакат выставки примитивистских картин Чарльза Стрикленда. Безмятежные полуобнаженные женщины в ярком, цветущем мире, существовавшем еще до цивилизации, до появления письменной истории. Историк задумался, пережил ли и сам художник мгновение чистого совершенства на островах Тихого океана – и пытался ли он передать эти чувства в своих работах.

Лишь когда тело заныло, историк тяжело вздохнул и заставил себя подняться. Он вышел из кафе и медленно побрел в квартиру, где его встретил вечно голодный Сияющий тигр. Он извинился перед котом за пустую миску и достал влажный корм. Встав рядом, он наблюдал, как Сияющий тигр с жадностью уплетает обед, бросая на него раздраженные взгляды. Историк попытался поднять кота, чтобы погладить, но кот ловко вывернулся и убежал. Историк улыбнулся, сел на диван, но вскоре понял, что не имеет ни малейшего представления, чем заняться дальше.

Работать было невозможно, все, что показывали по телевизору, вызывало отвращение, а просто сидеть и грустить он не хотел. Он ни о чем не жалел, покинув большой дом, переполненный болезненными воспоминаниями о жене, но теперь чувствовал себя скованным новой квартирой. Стены будто давили на него, и он решил снова пойти прогуляться.

Он спустился в подземный гараж, сел в роскошный седан жены и выехал без определенного плана, выбирая улицы наугад и стараясь сосредоточиться на звучащей по радио изысканной сонате Вентейля «Сувенир», чтобы не думать ни о чем другом. Спустя полчаса езды он заметил на одном из светофоров указатель национального парка Четырех зеленых матерей. Загорелся зеленый, и он, повинуясь внезапному порыву, свернул в ту сторону.

До туристического сезона было далеко, и парковка пустовала. Историк остановился ближе ко входу и вышел из машины. Воздух был теплым, полным приятного аромата растущих вокруг трав. Он вдохнул полной грудью и, ощутив свежесть, неспешно зашагал по тропинке. Время от времени мимо проносились бегуны, проезжали велосипедисты. Наконец он добрался до скамейки, установленной в месте с панорамным видом на горы, и сел, созерцая величественный массив: четыре вершины, укрытые зеленой и желтой листвой. Над самым высоким пиком виднелось редкое природное явление: густое пурпурное облако, в котором сверкали красные молнии. Оно называлось Облаком раздора, хотя кто-то дал ему и менее поэтичное наименование: Облако Драконьего пука. Смотря на зависшую на фоне безоблачного неба зловещую тучу, историк наконец позволил себе задуматься о том, как он тут оказался.

Он никогда не жалел себя – возможно, потому, что после смерти матери перестал ожидать от жизни настоящего счастья. Но теперь, сидя в одиночестве, он не мог не задаться вопросом: почему его жизнь так полна утрат? Отсутствие жены все еще давило на него с удушающей тяжестью, пробуждая старую боль потери родителей. Все усугублялось ощущением покинутости: коллега, ставшая для него временным утешением, тоже исчезла из его жизни. Он гадал, что они будут делать теперь: возможно, она будет избегать его и при встречах держаться более сдержанно. Но, может быть, еще больнее