Тоска по нерассказанной истории - Минсу Кан

как уходит день – как ушли его жена и родители. Он остался бы там, на обрыве, и ждал бы, пока что-то внутри не подсказало бы ему, что пришло время сделать шаг вперед. Размышляя об этом, он понял: вовсе не обязательно ждать следующего дня, чтобы начать путь. Он мог бы двинуться прямо сейчас. Все, что ему было нужно, – добраться до точки, которая находилась достаточно высоко для достижения цели.

Он не сомневался: именно этого он и хотел. Но что-то внутри понуждало обдумать причины, почему делать этого все же не стоило. Он думал о том, что есть еще шанс повстречать кого-то нового, кого он смог бы полюбить – но сама идея найти замену жене казалась ему предательством. Затем он вспомнил о работе, которая столько лет наполняла его жизнь смыслом. У него был контракт на новую книгу об империи Великой гегемонии – если уж разбираться, то это обещание, данное издателю. Но стоило ему представить себя снова в архивах, за рабочим столом, за клавиатурой – и он не чувствовал ничего, кроме холодного безразличия. Желания писать новую книгу, делать новые открытия, делиться с людьми новым взглядом на прошлое не было. Он хотел лишь одного: чтобы боль ушла. Больше ничего.

Он уже собирался подняться, чтобы отправиться к горе, когда вдруг понял, что у него все-таки есть серьезная причина задержаться – по крайней мере, на сегодня. Его кот, Сияющий тигр, остался бы в квартире один, голодный, ожидая его возвращения. Конечно, он мог бы кому-нибудь позвонить и попросить приглядеть за зверем, но это было бы чересчур безответственно. Нет, сначала он должен найти коту новый дом. Шурин, скорее всего, согласился бы взять кота к себе – он и его жена обожали Тигра. Но тогда нужно было как-то подойти к ним с этой просьбой, не выдав своих планов.

Он вспомнил, как впервые познакомился с Сияющим тигром: он был питомцем жены. Кот долго привыкал к историку. Раньше тот никогда не жил с животными, и знакомство с этим существом стало для него абсолютно новым опытом. Понемногу он искренне привязался к Сияющему тигру, хотя и чувствовал, что кот его скорее терпит, чем любит.

Именно привязанность к коту что-то надломила в нем. Даже если бы он нашел для Сияющего тигра хороший дом, мысль о том, что кот может почувствовать себя брошенным, причиняла чудовищную боль. Он прекрасно понимал, что переносит на животное собственную тоску, но эта мысль так поразила его, что новая волна меланхолии опять накрыла его. Дыхание перехватило. Он сел и зарыдал, закрыв лицо руками. Сначала он пытался сдержаться, но в какой-то момент не смог – ему нужно было дать волю чувствам. Словно прорвало плотину: он плакал без удержу – по жене, по матери, по отцу, даже по коллеге – по всем, кто покинул его тогда, когда он нуждался в них больше всего. Он позволил себе потонуть в скорбной буре, в болезненном потоке, который грозил полностью поглотить его.

Непонятно, сколько времени прошло, но в какой-то момент вихрь внутри него начал стихать. Вместо него пришло чувство облегчения – горе наконец вышло наружу. Он смог вернуться из тьмы, что бушевала внутри, но еще долго тяжело и прерывисто дышал. И это наконец прошло. Он вытер слезы, глубоко вздохнул и сел прямо, совершенно опустошенный.

Он снова поднял взгляд на Четырех зеленых матерей с ощущением, будто сбросил с себя тяжелую ношу. Почему-то ему вспомнилось, как Сияющий тигр будил его утром, прыгая на кровать и несколько раз шлепая лапой по лицу, – знак, что его пора бы уже покормить. Это воспоминание заставило историка улыбнуться. Он сидел на скамейке, должно быть, уже несколько часов и вдруг почувствовал сильное желание вернуться домой – к коту. Когда он начал подниматься, в кармане зазвонил телефон. Он увидел, что звонит коллега.

– Привет, – сказал он.

– Прости, пожалуйста, что я тогда просто ушла, – взволнованно сказала она, едва выговаривая слова. – Прости меня.

– Всё в порядке.

– Я не должна была так поступать. Не могу себе представить, как ты себя чувствовал. Я ужасный человек, я же тебе говорила. Просто ужасный.

– Ты не ужасная. Я никогда так не подумаю. Уж точно не после всего, что ты для меня сделала.

– Но я ведь просто ушла. Ты… ты в порядке?

Он уже собирался сказать, что все хорошо, но вдруг понял, что не может солгать ей.

– О нет… ты не в порядке. Скажи, что ты сейчас делаешь?

– Я в парке.

– Хочешь, я приеду?

– Нет. Я просто сижу и думаю.

– Ты уверен? Я приеду, если нужно.

– Нет. И… я понимаю. Правда, понимаю. У тебя своя жизнь, и ты не можешь быть со мной.

– Но я ведь люблю тебя. Ты же знаешь это, правда?

– Знаю. И я тебя тоже люблю. Но ты поступаешь правильно. Тебе нужно быть с тем, чей мир не был омрачен смертью, как ты сама сказала. Я все это прекрасно понимаю. Мы слишком похожи – у нас слишком много потерь. Ты заслуживаешь того, кто сможет облегчить твою ношу, а не добавить к ней еще больше печали.

– Но я не хочу тебя бросать. Я не могу так с тобой поступить.

Историк задумался. И в этот момент он понял: есть одна веская причина, по которой он не может спрыгнуть с Четырех зеленых матерей – ни сегодня, ни в какой-либо другой день. Было немыслимо представить, как это решение сказалось бы на ней. Особенно в свете ее прошлого. Даже если это не сломает ее полностью, она будет чувствовать вину до конца дней. А он слишком ее любит, чтобы причинить ей такую боль. Она – еще одна причина жить. Даже сквозь боль, скорбь и тоску – ради нее он должен идти дальше.

– Послушай, – сказал он, – я хочу сказать тебе то, о чем я не стал бы врать. Мне нехорошо. Совсем нехорошо. Но я не причиню себе вреда. Понимаешь? Я еще немного посижу здесь, потом поеду домой, покормлю Тигра и закончу мой день. А потом – следующий день. И еще один. И пусть это будет тяжело, но я буду жить. Веришь мне?

Молчание затянулось, но наконец она ответила с оттенком облегчения в голосе:

– Да.

– Хорошо.

– Я знаю… я не имею права что-либо у тебя просить, но…

– Что?

– Ты вернешься к терапии?

Он задумался.

– Со временем, – сказал он. – Да, я вернусь. Обещаю.

– Хорошо. Ведь именно этого она хотела бы, правда?

– Это так.