голодных беспризорников. Зрелище было душераздирающее. Теперь мы если там и оказывались, то только в автомобиле по дороге в клуб, а если гуляли, то в безопасной части, и никогда не приходили поодиночке.
Я поднырнула под зеленый навес у входа в наш дом – на ткани был крупными белыми буквами выведен номер; стала нашаривать в сумочке ключи.
– Мисс Астер. – Голос консьержа звучал как-то странно. С британским акцентом.
Он придержал мне дверь, я подняла голову – на меня смотрели голубые глаза лорда Чарльза Кавендиша.
– Чарли! – воскликнула я, ключи выпали из руки, звякнули где-то за спиной. Наплевав на благовоспитанность и приличия, я бросилась ему в объятия.
Он крепко обнял меня, я к нему приникла – и только в тот миг поняла, как боялась, что больше никогда его не увижу. Вдохнула терпкий запах его одеколона, щеку привычно защипал шерстяной ворс его пальто.
– Ты что здесь делаешь? – Губы растянулись в улыбке так, что стало больно.
Чарли нагнулся, подобрал ключи, покрутил их на пальце.
– Я работаю в центре, в фирме Дж. П. Моргана, вот и не удержался – отыскал тебя, чтобы пригласить на ужин.
– Великолепно! – Я взяла у него ключи, металл нагрелся в его руке. – С превеликим удовольствием.
– Замечательно. Вечером заеду за тобой на машине. – Он приподнял шляпу и зашагал прочь.
– Подожди, – остановила его я. – Может, немного пройдемся прямо сейчас? Я захвачу собак. Мы столько не виделись после… Парижа.
Чарли улыбнулся – я поняла, что он ждал такой моей просьбы.
– Я с удовольствием разомну ноги и повидаюсь с любезными моими Тилли и Уосси.
– Замечательно. – Я не знала, как выразить в словах свое счастье. Он даже помнит имена моих собак! Какой душка. Обычно я разговорчива, но тут мысли опережали язык – я будто онемела. В тот миг я так жалела, что мне не хватило храбрости выразить в письмах свои чувства!
– Поднимешься со мной наверх?
Мы доехали на лифте до нашего этажа – оба нервничали, оказавшись наедине в тесном пространстве. Бессвязно беседовали о погоде. Я забрала собачек, на обратном пути Чарли присел на корточки, погладил обеих, дал им лизнуть себя в нос.
Он предложил мне руку, я опустила ладонь на рукав дорогого шерстяного пальто. Он взял один поводок, я другой, и мы зашагали по Парк-авеню, будто добропорядочная чета на прогулке. Изумительное ощущение.
– Ты хорошо выглядишь. – Он посмотрел на меня сверху вниз, небесно-голубые глаза искрились.
– Внешность обманчива. – Мы свернули налево по Семьдесят Восьмой улице, прошли два квартала до парка, огибая резвившихся детишек, мамаш с колясками, другие пары, идущие под руку.
– Так скажи мне, дорогая, чего не видят мои глаза? – Он пристально вгляделся в меня.
Я засмеялась, чувствуя, как грудь освобождается от тяжести, лежавшей там весь последний год.
– Я, похоже, страдала от меланхолии. Но теперь это в прошлом.
– Потому что скоро начнутся спектакли?
– Да. – И потому что ты здесь.
Чарли погладил меня по руке, лежавшей на привычном месте.
– Я очень бы хотел приехать на премьеру в Бостон, если расписание позволит.
– Лучше приходи на премьеру в Нью-Йорке, – сказала я.
– Почему?
– Ну, в Бостоне, по сути, будет репетиционное турне. Мы стараемся не начинать с того места, где спектакль будет идти долго, чтобы отработать все детали.
По тротуару заскакал детский мячик, Чарли легко перепрыгнул его и нагнал Тилли – та бросилась вдогонку.
– Для меня было бы особым удовольствием увидеть и то и другое. Уникальное зрелище.
Я рассмеялась и принялась успокаивать Уосси – ему страшно хотелось поохотиться на двух белок, которые гонялись друг за другом и все не могли поделить желудь – прямо как воротилы с Уолл-стрит, с которыми предстояло работать Чарли. Желудь символизировал утраченные состояния.
Вместо того чтобы пойти прямиком к замку Бельведер, где у пересохшего водохранилища собирались бездомные, если их не разгоняла полиция, мы зашагали вправо, к художественному музею Метрополитен. Я каждое утро благодарила звезды за то, что я не в числе этих бедолаг.
– Как дела в городе после недавнего краха? – спросил он.
– В газетах пишут: «имущим», которые живут на Парк-авеню, теперь приходится смотреть в свои высокие красивые окна на «неимущих» в парке, – пробормотала я. – У меня от этого сердце кровью обливается. Мы делаем для них, что можем.
– Душа у тебя добрая.
– Насчет доброты не знаю, а вот совесть мучает меня всякий раз, когда я сажусь за накрытый стол, а потом переживаю, будет ли у меня возможность танцевать, чтобы получать стабильный доход, – а вокруг столько людей, которым гораздо тяжелее.
– Совесть тебя мучить не должна.
– Тем не менее мучает. Я это называю «проблемой с шампанским». – Я закатила глаза и приостановилась: собаки исследовали небольшую лужайку. – В тот момент, когда я сижу в своем дорогущем кресле и ем стейк, какая-то мать ломает голову, как унять своего полуголодного трехлетку.
– Ты вдохновляешь меня на добрые поступки. – Он склонил голову набок, ему явно было очень уютно в моем мире, и казалось, что годичного перерыва в нашем общении не было вовсе. – Скажи, а ведь казино «Центральный парк» где-то здесь? Я слышал, что кухня и музыка там выше всяких похвал.
– Это, видишь ли, деликатный вопрос. – Я скорчила гримаску, настроение сразу упало – я стала вспоминать подробности. – Брат мой когда-то был там завсегдатаем. Фредди всегда везет. Несколько месяцев назад там устроили рейд, потому что гостям подавали спиртное, девять человек арестовали. Фредди выпил совсем немного, его отпустили. Но мама настоятельно попросила его больше туда не ходить.
– Может, если я пообещаю за ним проследить, она его отпустит. – Чарли подмигнул.
– Ты, видимо, забываешь о том, что мы не в Лондоне. В Штатах спиртное под запретом. – Мы пошли по дорожке дальше, Тилли и Уосси бежали впереди.
– По-моему, дурацкая затея. Когда спиртное под запретом, искушение только сильнее.
– Согласна, а кроме того, в результате выросла целая плеяда новых преступников. Но, увы, страну нашу основали пуритане, и мы время от времени обращаемся к корням.
– Ну, остается лишь уповать на то, что охоты на ведьм больше не будет.
Я рассмеялась.
– Да, называть меня «гуди» Астер пока рановато.
Вечером Чарли заехал за мною на лимузине и отвез в «Сент-Реджис», мы ужинали в ресторане на крыше. Стены просторного зала были выкрашены в темно-синий цвет и расписаны изображениями яблонь в цвету – стволы начинались у самого пола, ветви сплетались у нас над головами. На ветках сидели разноцветные петухи и попугаи, озаренные светом хрустальных люстр: они разглядывали гостей, расположившихся на обитых синим бархатом стульях вокруг столов под белоснежными скатертями.
– А ты слышал, что этот зал спроектировал Джозеф Урбан? – спросила я, решив кокетливо обыграть этот пустячок.
– Не слышал. – Чарли, сидевший рядом, просветлел. – Поведай же мне, что это за прославленный
