нашей стороны. О пленении Паулюса[111] в Москве уже знали вечером 31 января, и вот из Москвы прилетели любители “отличиться”; шла группа военнопленных, и вот из этих любителей, по званию даже полковники приказывали сопровождавшим отвести трёх-пятерых пленных немцев, вынимали из кобуры пистолет и тут же расстреливали. Мы, несмотря на [их] звания и ранги, немедленно пресекали подобные эксцессы, вплоть до применения оружия. Дорога до Дубовки была усеяна трупами немецких солдат. Выводили пленных из Сталинграда до наступления темноты, а морозец был свыше двадцати градусов. На привале по дороге многие мёрзли, одеты все они были по-летнему. Вывод всех пленных закончили во второй половине дня 3 февраля.
Был интересный пленный – разведчик 16-го артполка 16-й танковой дивизии, с которым пришлось беседовать. Доктор экономических наук, в совершенстве владел русским языком. Мы обратили внимание, что у него забинтованы обе руки, спросили: не ранен ли он и не требуется ли ему медицинская помощь? Он ответил, что не ранен и медпомощь ему не требуется. Мы приказали ему разбинтовать и показать руки. Когда он их разбинтовал, мы ужаснулись: у него руки были обморожены, и так сильно, причём всё это в грязи и гное, на отдельных пальцах даже были видны кости. Ему была оказана медицинская помощь, была произведена санобработка, и были перебинтованы руки. Вот с этого у нас с ним и начался разговор. Я ему говорю, что он умный человек, и с очевидностью видит полное поражение, и, сидя на НП, поморозил себе руки, и не сделал для себя выводы, что Гитлеру капут. Он вскипел и говорит: он национал-социалист и верит в победу Гитлера, как мы, коммунисты, верим в свою победу. Ну а почему он допустил до такого состояния с обморожением своих рук? Он отвечал, что командир артполка приказал ему выйти на передний край пехоты, сесть на НП и изучить действия нашей артиллерии. Вот он и сидел две недели на НП, изучал действия нашей артиллерии. Приказ есть приказ – дисциплина.
Вечером спала суматоха, в землянку вошёл начальник оперативного отдела штаба дивизии с приказом комдива: разместить на ночь в землянках служб штаба дивизии более ста немецких офицеров, от старшего лейтенанта до майора. Ко мне привели майора – командира 16-го артполка 16-й танковой дивизии. Во-первых, этот немец чувствовал себя не как военнопленный, а как якобы пришёл ко мне в гости, как хороший приятель; во-вторых, он в совершенстве владел русским языком, и мы с ним проговорили всю ночь. Меня очень многое интересовало: кто он, как и откуда попал в Сталинград, как у них готовятся артиллерийские кадры, какая роль отводится артиллерии в действиях их армий? Ну и, конечно, его политические взгляды и как он смотрит на совершившееся? Взаимно такие же вопросы и его интересовали.
Он сын военного и хотел быть учёным-физиком. Но отец настоял, чтобы он стал военным, т. к. при существующем строе, т. е. при фашизме, больше интереса проявляют к военным, нежели к учёным. И вот он десять лет учился, чтобы стать артиллеристом и, как он выразился, “стажировался” в Испании, т. е. принимал участие в войне в Испании. Их танковая дивизия пришла на Дон из Франции. При форсировании Дона был убит командир артполка, вместо него назначили его, присвоили звание майора – до этого он был в вычислительной группе в звании капитана. Так как их артиллерия призвана вести огонь только по площадям, то при полку существует вычислительная группа, которая готовит данные для ведения огня артиллерией, и он был немало удивлён, что боевые порядки нашей артиллерии находятся вместе с пехотой и что артиллеристы у нас сидят на НП вместе с пехотными командирами, они тоже, мол, начали такое практиковать у себя. Он сказал, у него был замечательный разведчик – наблюдатель, учёный, мол, человек, но вот в декабре месяце погиб на НП. Когда я ему заявил, что его учёный разведчик-наблюдатель жив и здоров и что он, может быть, с ним встретится, этому сообщению он был рад. Был очень удивлён, что я инженер, не военный, а командую артиллерией дивизии. Он высказал мнение о том, что в наших войсках артиллерии придаётся особое значение, чего нет в войсках немецкой армии; у них господствующее положение придаётся двум родам войск – танкам и авиации. Совершившееся событие он рассматривал как недоработку их верховного главного командования; такими силами, хотя это и были отборные соединения 6-й армии Паулюса и 4-й танковой армии, Сталинград взять нельзя было. И если такой видный полководец, как Паулюс, решил капитулировать, значит, что-то неладно на “верхах”.
Вывели группу наших русских, в большинстве своём это [были] женщины, которые были пленены немцами во время наступления. На внутреннем обводе обороны Сталинграда стояла зенитная дивизия, личный состав которой состоял исключительно из женщин. Часть из них геройски погибла, защищая Сталинград, а большая часть была пленена немцами. Это были живые человеческие скелеты – если немцам нечего было есть, то уж русских они совсем не кормили. В плен они были взяты в летние месяцы, в летнем обмундировании, в том их и вывели из Сталинграда при более чем двадцатиградусном морозе. Кто отдавал свою телогрейку, кто – гимнастёрку и брюки, кто – пару белья или варежки, а кто расстёгивал полушубок и прижимал к своему телу. Эта группа была тут же размещена в землянках, в оставшихся жилых помещениях. Им была оказана медицинская помощь, одеты, обуты, накормлены и на машинах куда-то отправлены.
В освобождённом Сталинграде мне так и не пришлось побывать.
Городище
Меня утром вызвал командир дивизии полковник Никитченко и приказал выехать в Городище. Этот районный центр в пятнадцати км северо-западнее Сталинграда был назначен для дислокации дивизии. Я решил идти пешком, надоело ползать, хотелось размяться. Со мной пошли: нач. оперативного отдела штаба артиллерии капитан Ковалёв Н.А., зам. нач. артснабжения дивизии старший лейтенант Павлюченко М.Г. и два писаря штаба артиллерии дивизии Щербатюк и Галах.
Отойдя километра три от Сталинграда, мы увидели на снегу свежий след человека, причём шёл не один человек, а несколько, аккуратно идя ступка в ступку. Но всё же было заметно, что шёл не один человек. След вёл в разрушенную землянку. Мы окружили землянку, куда вели следы, но выходных следов из землянки не было. Было ясно: кто шёл – находились в землянке. Я приказал: “Кто есть в землянке, выходи”, – но никаких признаков не обнаружилось. В это время к нам подошли три солдата во главе со старшим сержантом – это прибыли в Сталинград погранвойска; тогда я приказал старшему сержанту произвести залп поверх землянки, и
