грустным серым существом без хвоста, утраченного из-за глаукомы бабушки Мани.
Дело в том, что кошка ходила за ней по пятам, как привязанная, из комнаты в общую кухню и обратно, а у Марьи Гурьевны привычка – захлопывать за собой дверь, и она из-за своей подслеповатости нередко прихватывала мурке хвост, та орала на всю коммуналку, но дело сделано: закрытый перелом вилятельной части тела. Потом перелом, конечно, сросся, но не ровно, а под углом. Со временем хвост стал напоминать ломаную линию из учебника по геометрии. Но бедная Люся продолжала упорно таскаться за бабушкой на кухню и обратно, рискуя и получая все новые травмы.
– Мама! – негодовала Лида. – Как можно! Ты разве не видишь? Ей же больно!
– Не вижу, дочка, глаукома у меня. Слышу, когда заблажит, да уж поздно…
– Ну тогда хоть не захлопывай за собой дверь!
– Не могу.
– Почему?
– Привыкла. Мне в деревне, если дверь не притворю, косы драли. Зимой избу выстудить – минутное дело, а дров до весны в обрез. Вот и привыкла.
– Не трогайте мою тещу, – заступился за бабушку дядя Юра. – Это у нее инстинкт! Академик Павлов доказал.
– Спасибо, зятек! – прослезилась она от доброго и непонятного слова «инстинкт». – Дай тебе Бог здоровья!
Очередной мощный удар торцом пришелся по старому перелому, и хвост отвалился почти у самого основания, как у ящерицы. Началась паника, кровоточащий обрубок залили зеленкой, а потом еще замотали бинтом, точно обрезанный палец, но повязка вскоре соскочила.
– Она у тебя, теща, теперь, как рысь! – задумчиво заметил Башашкин.
Так вот, поиграв с домашней рысью, норовившей меня жестоко исцарапать, мстя в моем лице всему жестокому человечеству, не умеющему пользоваться дверями, я заскучал, а чтобы развлечься, снова вышел на середину комнаты и громко начал декламировать кое-что из книжки с картинками, купленной Сашке-вредителю. Эти стихи я запомнил, так как часто читал брату, любившему перед сном утомить всю семью:
В стране Хохотании
Жили смеянцы.
Любили смеянцы
Веселье и танцы…
Взрослые, которые торопливо доедали горячее, чтобы заняться любимым делом – игрой в карты, меня, конечно, вяло похвалили, однако после первого триумфа с кексом и конфетами мне этого показалось недостаточно. Через полчаса, когда они уже дулись в сорок одно, я, встав на стул, голосом Левитана оповестил: «Внимание, говорит и показывает Москва!» – а потом запел:
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут…
– Молодец! – похвалил Башашкин, когда я допел до конца. – Можно в партию принимать.
– Батурин, я этого не слышала! – строгим голосом одернула его маман.
А Тимофеич, который только что с разницей в одно очко продул тете Вале неплохой «котел», вскочил, побагровев, сорвал меня со стула и вышвырнул в общий коридор, заставленный тумбочками, сундуками и сломанной мебелью. Я забрался в старый соседский шкаф, закрыл изнутри створки и сидел в темноте, воображая, что умер и меня похоронили. Издалека доносится шум поминок, а я лежу в полной темноте и плачу…
Всю эту давнюю историю я почему-то вспомнил, когда дочитывал повесть «Том Сойер за границей». Финал мне вовсе не понравился, видимо, фантазия у писателей иногда кончается, как сгущенка в жестянке: тянется, тянется густой белой струйкой из дырочки, и кажется, никогда не иссякнет, ан вдруг раз – и нету, как ни тряси банку, как ни высасывай сладкое молоко из отверстия – пусто! В общем, у Тома развалилась любимая курительная трубка, сделанная из кукурузной кочерыжки, и он отправил друзей на воздушном шаре в Америку за новой, запасной, которая лежала у него дома за стропилиной. Между прочим, 7 тысяч километров лету! У нас в любом ларьке с надписью «Табак» можно купить трубку, не из какой-то там кукурузы, а из вишневого дерева. Стоит она рубль семьдесят. Обкурись, не надо никуда летать. Сам же Сойер остался на Синае. А это черт знает где, почти в Африке! Чушь какая-то…
Когда Башашкин, свежий и веселый, вернулся с моря, я спросил:
– Ты сам эту книжку читал?
– Приходилось.
– Тогда скажи, почему Том Сойер остался на Синае?
– А он там остался?
– Да.
– Ты ничего не путаешь?
– Нет.
– Гм, странно… Значит, он все-таки еврей. Фамилия-то подходящая – Сойер. У нас в оркестре есть Сойферт, а был еще и Боря Шоммер, флейтист. Когда он подал заявление на выезд в Израиль, дирижера чуть кондрашка не хватила. Вызвал и стал стыдить, мол, советский военный музыкант, сержант, а стал перебежчиком! Позор дезертиру! Но Шоммер спокойно ему ответил: «Я не дезертир, товарищ полковник. Там моя Родина!» – «Какая на хрен Родина, Боря! Твои предки оттуда две тысячи лет назад свалили и по свету разбрелись! Мы вас в СССР как родных приняли. Что ты мне тут горбатого лепишь?» – «Вам не понять, товарищ полковник! Не могу я без Родины!» Ну, что тут поделаешь!
– Человеку без Родины нельзя, – согласился я.
– Но вот ты, племяш, пораскинь мозгами: дед Елизаветы Михайловны, моей покойной матери, был родом из Франкфурта-на-Майне. Если я приду в ОВИР и попрошу отпустить меня в ФРГ, так как там сто лет назад жил мой прадедушка, что будет?
– Что? – заинтересовался я.
– А вот что: возьмут меня под белые рученьки и отведут прямиком на Матросскую Тишину…
– Куда-куда?
– Улица есть такая, там тюрьма и дурдом.
– Тогда уж в Белые Столбы, – предложил я, так как эта психбольница расположена рядом с пионерским лагерем «Дружба», и нас постоянно пугают слухами о сбежавших опасных умалишенных.
– Могут и туда, на чистый воздух. А Борьке и через две тысячи лет можно в Израиль проситься! Более того – идут навстречу. Удивительно!
– Отпустили?
– Конечно, хотя из партии исключили и разжаловали: был сержантом, стал рядовым. Но дело не в этом!
– А в чем?
– В том-то и цимес! Летели они с остановкой, где бы ты думал? Во Франкфурте. А там Боря предъявил медицинскую справку, что пребывание в жарком климате ему противопоказано, и остался жить в Германии, на родине моего прадедушки. Великий народ!
20. Снова в строю
Прошло еще три дня. Я постепенно шел на поправку, вставал, спускался вниз, бродил по участку, дразнил воображалу Лиску, вздыхавшую над журналом «Польская мода», оставленным какими-то коечниками, учил кошку Масю ездить верхом на Рексе, мечтая о своем цирковом номере, придумывал себе звучный псевдоним – Жорж Юрастов, например. Питался я уже за общим
