– думала она.
– Это очень важно, – заявила она секретарше Лайлы. – Пожалуйста, соедини меня с ней.
Лайла ответила через несколько секунд.
– Что такое? – спросила она. В это время она проводила летучку и закончила ее, когда вошла секретарша и сообщила о срочном звонке. Все встали, словно ученики на уроке, и ушли. Лайла никогда не объясняла причину отмены, только говорила: «Что-то случилось». Она считала, что для летучки пятнадцати минут достаточно, и та, которую она вела в тот момент, исчерпала всю повестку.
– Я получила работу в The New Yorkist, – сообщила Грейс. – Теперь я буду зарабатывать больше.
– Не надо недооценивать эту газету, – сказала Лайла. – У нее приличная репутация. Ты сможешь снова продвинуться, если захочешь. Тебе нравится работа?
– Я люблю брать интервью, – ответила Грейс. – Я не очень умею разговаривать с людьми, которых знаю, а с незнакомыми у меня получается хорошо. – Она помолчала. – Впрочем, Рут делает это гораздо лучше.
– Это разные сферы, – возразила Лайла. – Она копает вглубь, а у тебя широкий охват. К тому же ты забавная, а она нет. Я не хочу сказать, что она сухая и строгая, нет, но она серьезная. В тебе есть игривость, есть изюминка. – Она помолчала. – Она не пишет. Только разговаривает. У тебя очень хорошо получается играть с текстом.
Грейс заморгала, прогоняя слезы. Похвала. Она кашлянула.
– Я знаю об этом, но она поощряет людей говорить вещи, которые они никогда бы не сказали кому-то другому, но при этом не давит на них, не вытягивает клещами признание. Она не завидует собеседникам, не топчет их, как эта противная Барбара Уолтерс, которая всегда пытается довести знаменитость до слез, чтобы сделать ее «такой, как мы». Люди не доверяют мне так, как доверяют Рут. – Она помолчала. – Но все же они почти всегда готовы рассказывать о себе.
– Я все время говорю репортерам, что брать интервью несложно, нужно только слушать и ждать. А сочувствие оставьте лекарям. – Голос Лайлы зазвучал мягче. – Я люблю начинать медленно: спрашиваю, сколько лет моему собеседнику, где он рос, в какой семье, а когда он привыкает ко мне и моим вопросам, я осторожно перехожу к нужной мне теме и обычно использую третье лицо – когда все пошло не так? Никаких «ты», никаких обвинений, никаких оскорбительных слов.
– Я люблю третье лицо, а еще пассивный залог, – засмеялась Грейс. – Однажды я задала подобный вопрос, а подсудимый ответил: «В животе у мамки. Она бухала. Может, иначе я бы вырос если не конструктором ракет, то хотя бы приличным механиком». Мне стало его жалко. Впрочем, ненадолго. Он делал ужасные вещи с незнакомыми людьми, только что не ел их.
– Я никогда не знаю, чего я ищу, – сказала Лайла, – что получится хорошо. Я брала интервью у такого количества людей, которых никто никогда не слушал.
– У миллиардеров нет такой проблемы, – засмеялась Грейс. – Иногда – мне стыдно говорить об этом – я наклоняю голову, когда они говорят, и тихонько напеваю «аа-аа-аа», «уу-уу-уу», как напевают младенцам или щенкам. Они ничего не замечают. Они так привыкли, что все ловят каждое их слово, что не сомневаются в этом. – Она фыркнула. – Вот если бы они так жрали блюда, как жрут все остальное вокруг себя. Тогда люди видели бы все их гротескные и отвратительные эксцессы. Как в фильме «Большая жратва». – Грейс понимала, что мать ее слушает. – Я даю им понять, что я на их стороне. Ты же поступаешь иначе. Ты даешь им почувствовать, что ты не против них. Можно сказать, что разница тут незначительная, но она существует. Я работаю над этим.
– Я действую по принципу «добрый коп, злой коп», – сказала Лайла. – Ты делаешь то, что должна делать. Ты знаешь свое дело. Разве нам не повезло? Нет работы лучше, чем наша. Хорошая работа. – Она помолчала. – Кто-то барабанит в дверь. Президент Уэбб устраивает истерику. Все. Мне пора.
Грейс убрала телефон в карман.
«Мы говорили о ремесле, словно настоящие коллеги, – подумала она. – Это было классно и все-таки, и все-таки… жалко, что она не сказала ‘люблю тебя’, прежде чем положила трубку. – Она закрыла глаза и вытерла слезинку. – Еще она не сказала, что я яблочко, упавшее недалеко от яблони. Она не видит в этом свою заслугу».
Когда Стелла окончила школу, на торжественном обеде Грейс, тогда одиннадцатилетняя, спросила Лайлу, почему она никогда не говорит, что гордится своими дочерями. Они сидели в ресторане впятером, произносили тосты за выпускницу и перечисляли ее достижения: она была второй по успеваемости ученицей в классе, получала призы по математике, была капитаном женской команды по теннису.
– Мне кажется, что гордиться успехами моего ребенка – это все равно, что хвастаться тем, что тебе не принадлежит. Лучше я просто скажу – «молодец». – Лайла засмеялась. – Мне легко говорить. Я не могу сказать, что вы обязаны мне своими успехами. Вы обязаны этим Джо.
Все три девочки подняли бокалы с водой.
– Слушайте, слушайте! – наперебой закричали они. – За Джо. Он лучший в мире отец и должен попасть в Книгу рекордов Гиннесса.
Джо, смущенный и довольный, улыбался своей ироничной улыбкой.
– Может показаться, что я пренебрегаю вами, – продолжила Лайла, – но на самом деле у меня существует своя теория материнства. – Она выставила большой палец. – Во-первых, не навреди. Во-вторых, дай им свободу. В-третьих, всегда помни, что они умнее, чем ты думаешь.
– А как насчет того, чтобы помогать им делать уроки, готовить для них обед, водить их к доктору? – спросил Джо.
– Ах, – улыбнулась она, – я говорю о теории, а ты о практике.
* * *
Грейс начала думать о книге про Зельду в те тяжелые дни, когда она работала в The Crier. Поиски работы ни к чему не приводили, личная жизнь была на нуле, зарплата едва превышала черту бедности, и ей был нужен какой-то проект. Она жаловалась Рут, стараясь, чтобы ее слова не казались жалобой.
– Почему бы тебе не выбраться из твоей колеи? – предложила Рут. – Напиши что-нибудь в духе других газет. Напиши книгу в стиле Агаты Кристи. Напиши «Грейс под давлением».
– Я не могу писать мемуары в двадцать восемь лет, – возразила Грейс. – Я еще не видела жизни.
– Напиши новеллу, – предложила Рут. – Напиши про кого-то, кто прожил жизнь.
– Я уже думаю о том, чтобы написать книгу про Зельду, мою убежавшую бабушку. В жанре нон-фикшен. Я уже делаю наброски.
– Но она считается умершей, – возразила Рут.
– Я не верю этому.
Рут помолчала.
– Ты думаешь, что не стоит? – спросила Грейс.
– Ты о чем собираешься писать?
– Не знаю. У меня в голове пока только общая грандиозная
