вместе. Кэтлин казалось, что в последние пару лет они стали ближе. Теперь им было уютно не только поодиночке, но и друг с другом. Каждый вечер скрип входной двери, когда Сонни возвращался с работы, приносил ей успокоение.
Но все же Сонни редко брал Кэтлин в открытое море – это была его стихия, не ее, – и поэтому предложение Сонни ее порадовало. Она сказала, что приготовит что-нибудь перекусить и возьмет с собой термос с чаем.
«Странник» стоял у пирса в Тресуике, и сейчас, во время отлива, им пришлось спускаться в лодку по железной лестнице. Сначала Кэтлин с едой и чаем, а за ней Сонни – с канистрой бензина. Он дозаправил бак, проверил его, отшвартовал лодку от пирса и дернул стартер. Мотор завелся с первого же раза, и Сонни подмигнул жене.
– Мастерство не пропьешь, – крикнул он поверх рева мотора.
Они отплыли от пирса и от деревни и направились на север к Хамару. Поначалу над ними вились чайки, но потом отстали. Море было почти неподвижным, лодка шла легко, только с юго-запада медленно, одна за другой, накатывали волны.
На Кэтлин было два шерстяных свитера, куртка и дождевик, но она все равно мерзла. И тем не менее сейчас, смотря вперед с носа лодки и подставив лицо холодному ветру, она была счастлива – впервые с отъезда Джека. Она закрыла глаза, покачиваясь в такт движению лодки, и натянула рукава свитера на пальцы.
Счастлив был и сидящий на корме Сонни. Для него выйти в море всегда было сродни возвращению домой.
Никакого плана – сейчас они направлялись куда глаза глядят. Один Сонни обычно рыбачил, но сегодня они решили отыскать место для причала, вытащить лодку на песок и перекусить. Чуть ниже по берегу был пляж. Сплошные камни, поэтому затащить туда лодку было бы сложно – но не значит, что невозможно. А может, стоило просто ненадолго заглушить мотор и позволить лодке дрейфовать.
Когда они подобрались ближе к дому, Сонни сбросил скорость. Разумеется, увидеть дом они не могли – мешал высокий хребет, – но оба повернулись взглянуть. Смотреть на гору с такого ракурса не надоедало никогда. Всегда находилось что-то, чего Сонни не замечал раньше.
Он заглушил мотор.
Кэтлин развернулась узнать, все ли в порядке, и Сонни кивнул.
– Смотрю, – сказал он. – Просто смотрю.
Где-то кричал буревестник, а в двадцати милях от них королева Елизавета готовилась читать речь, готовилась славить нефть, сокрытую в глубинах океана, и доход, который она сулит. Монеты, звеня, как колокольчики на ветру, падали в казну островов. Грянул духовой оркестр.
Но Сонни об этом совсем не думал; он перебрался в середину лодки и вставил весла в уключины.
– Мотор слишком громкий, – пояснил он.
Повернувшись спиной к жене, он начал грести, и его голос, поначалу тихий, крепчал с мелодией. Он пел между взмахами весел, в такт движению лодки.
О Кэтлин, мы переплывем
Бескрайний бурный океан,
Я возвращу тебя в твой дом,
Где сердце знать не знало ран.
Сонни глянул через плечо: под тусклым небом, обхватив себя руками, сидела его жена. Она улыбалась. Ей всегда нравилось, когда он пел эту песню. Она смягчала любую боль у нее на душе.
О Кэтлин, мы плывем домой,
Где сердцем ты жила всегда.
Зеленой ласковой весной,
О Кэтлин, мы идем домой.
Сонни стал было насвистывать, как Слим Уитман, но у него ничего не вышло, и они рассмеялись. Они, прожившие вместе уже лет двадцать, сидели в лодке и смеялись.
И вдруг тень. Что-то темное в воде.
Не сговариваясь, будто движимые рукой кукловода, Сонни и Кэтлин резко запрокинули головы. Но источник тени был не над ними.
Осознание наступало постепенно. Оно пробивалось через смятение и оторопь – пока, в конце концов, отрицать не стало бессмысленно. Под лодкой все отчетливее виднелась серая морщинистая шкура кита.
Глухой удар, когда его тело столкнулось с килем, и тишина – достаточно долгая, чтобы поверить, что все закончилось. Но кит плыл, поднимаясь все выше, с лодкой на спине. Каким-то образом она не опрокинулась – по крайней мере пока – и продолжала держаться на его загривке, как монета, упавшая на ребро.
Глазами, полными ужаса, Кэтлин смотрела на мужа, как будто он мог что-то сделать – хоть что-нибудь, – чтобы остановить это. Но Сонни осознавал, что он бессилен. Он осознавал, что этот миг равновесия, эта секунда – ловушка для них обоих.
И пока их качало на спине зверя, Сонни развернулся на банке и выпустил весла из рук. Он посмотрел на жену и запел:
Зеленой ласковой весной…
Сонни тянул ноту, как Слим, цепляясь за нее, как за что-то живое, дикое, что-то, рвущееся на свободу.
Мы идем домой…
Лодка покачнулась на спине кита. Накренилась, завалилась, опрокинулась, соскользнула и упала в воду. Падая, Сонни и Кэтлин потянулись друг к другу, словно их любовь была спасением. Словно этот старый, давний голод мог удержать их на плаву.
Кит повернулся: спина – как широкая гладь отполированного камня. Гора. Пустыня. А дальше хвост – резной по краям, воздетый, как знамя победы или скорби. Хвостовые плавники застыли вертикально – вот где истинное чудо – на секунду, вторую, третью, а потом
бесшумно, как и появился,
огромный кит
скользнул обратно
в пучину
бескрайнего
океана.
Благодарности
С начала XVIII века и вплоть до 1963 года, когда китобойному промыслу пришел конец (по крайней мере, в Великобритании), большинство китобоев Атлантики прибывало с Шетландских островов. Еще ребенком я встречал бывших моряков, и их истории одновременно и пугали, и восхищали меня. Во время работы над этим романом я был многим обязан сборнику историй «Моряки-шетландцы вспоминают…», который опубликовал Гибби Фрейзер. Кроме того, я опирался на книгу «О китах и людях» Р.Б.Робертсона, которую я много лет назад взял почитать у Стивена Оренсона и «запамятовал» вернуть. Также, когда я писал роман, вышла книга Сэнди Уинтерботтом «Двухголовый кит» – и ее гуманный рассказ о жизни и смерти молодого шотландского китобоя и о сложном наследии этого промысла оказался для меня очень ценным.
Отдельную радость работе над книгой добавило исследование музыки, которая легла в ее основу. Дункан Маклин посоветовал целую кучу всего, что можно послушать, еще когда я только задумал роман, а из его потрясающей книги «Свинг одинокой звезды»[44] я почерпнул еще
