class="p1">– От страха, наверное?
Я налила нам по чашке чая – он не успел остыть; похоже, брат все просчитал заранее. Тилли и Уосси стали выпрашивать сахар, я выдала им по куску. Они, довольные, разлеглись под столом у моих ног.
– И чего ты боишься? – спросил Фредди.
Я медленно выдохнула, добавила в чай молока, несколько кусочков сахара. В Нью-Йорке мы пили чай так же, как в Лондоне.
– Не хотела тебя тревожить. – Я помешала чай.
– Мне кажется, Чарли – не очередной Уильям. А тебе? – Фредди пробурчал «спасибо» за чай, отхлебнул.
Я покачала головой, с мокрых волос в лицо полетели капельки.
– Безусловно.
Фредди стер каплю со лба. Я скорчила смешную рожицу.
– Прости, пожалуйста.
– Все лучше, чем капли пота, которые иногда летят на меня во время репетиций. Ты его любишь?
Я тут же кивнула: в своих чувствах к Чарли я не сомневалась.
– Да.
Каково будет жить без мамы и Фредди рядом? Не слышать, как глухой ночью брат отрабатывает новое танцевальное движение, потому что ему пришла в голову очередная идея? Не слышать, как мама утром напевает на кухне, пока готовит нам чай и поджаренный хлеб?
Каково будет жить без двоих людей, с которыми я провела всю свою жизнь – тридцать два года с мамой и двадцать девять лет с Фредди? Осваивать привычки другого человека… мужчины? Мужа?
– А что будем делать с «Театральным фургоном»? – спросил Фредди. – Скоро пора начинать репетиции.
Я закусила губу: хоть я и отрепетировала эти слова, но произнести их все равно оказалось непросто.
– Думаю, что «Театральный фургон» станет моим последним спектаклем, Фредди.
Решение поставить «Театральный фургон» мы приняли примерно тогда, когда Чарли согласился на мне жениться, и теперь, когда спектакль уже объявлен и начнется через несколько месяцев, я не могла подвести брата и всю труппу.
– Я хочу выступать с тобой в Нью-Йорке, может, немного и на гастролях. Но еще, Фредди, я хочу выйти замуж. Зажить своим домом. Я не молодею. – Я протянула руку и сжала его ладонь. – Скоро стану седой, как мама.
– У меня волосы скорее серебряные, – вмешалась мама: они сидела и в третий раз перечитывала книгу моей приятельницы Аниты Лус «Джентльмены предпочитают блондинок».
Мы с Фредди расхохотались, он бросил ей через плечо:
– Мама, ты обворожительна!
Я долила нам чая.
– Но я не хочу, чтобы мои дети смотрели на меня и спрашивали, бабушка я им или кто.
Фредди подался вперед, оглянулся, убедился, что мама не подошла, а потом прошептал:
– Знаю. У меня у самого те же мысли.
Наверное, глаза у меня в тот миг едва не выскочили наружу, я стала похожей на французского бульдога.
– Насчет женитьбы?
Фредди ухмыльнулся, снова посмотрел за спину – я прямо ощущала, как страшно он боится того, что мама услышит, как ее тридцатилетние дети говорят о браке, словно мы еще маленькие и не вправе давать согласие.
– Ну, если мы разом дадим деру, мама может и не выдержать.
– Только скажи, ради бога, что это не Мэрилин Миллер. – Я скрестила пальцы.
Фредди фыркнул, расцепил мои пальцы.
– С ней занятно было несколько раз сходить на вечеринки, но дарить ей колечко я не собираюсь.
– Значит, Джинджер?
– Нет, хотя с ней гораздо веселее, чем с Мэрилин.
– А Тилли замужем.
– Вот как? – спросил Фредди, пошевелив бровями.
Я бросила ему в голову кусочек сахара, сахар упал на пол, собаки кинулись подбирать.
– Слушай, говори серьезно.
– Да в тебе серьезности на нас двоих, – возразил он.
– Да уж, пришла беда. – Я качнулась вперед, не сгибая спины, стукнула рукой по столу. – Эй, кто-нибудь, живее, заберите меня в дурдом!
Фредди усмехнулся, потом улыбка медленно погасла, он снова посмотрел на меня грустными глазами.
– И что я буду без тебя делать?
– Что тебе давно пора сделать, братец. Поедешь на гастроли с собственным спектаклем. Начнешь сниматься в кино – тебя уже сколько лет зовут.
– Нас, Делли. Они зовут нас.
Я стукнула его ногой по колену под столом.
– Фредди, ты просто создан для такой жизни. А я нет. Я люблю танцевать, веселиться, но все эти репетиции, дисциплина – ты же знаешь, что это не для меня. И ты думаешь, я смогу часами торчать на скучной съемочной площадке? – Я содрогнулась от притворного ужаса. – Я не даю тебе двигаться вперед, а тебе пора бы вылупиться из кокона и показать миру, на что ты действительно способен. Расправить роскошные крылья.
– Я, наверное, всегда знал, что этот день настанет, но думал, что гораздо позже. – У бедного Фредди был страшно сокрушенный вид, как у ребенка, у которого украли леденец.
– А я буду сидеть в зале и поддерживать тебя. – Я преувеличенно замахала руками, раскрыв рот, блестя зубами в притворном восторге. – Вот так вот. А потом буду хвастаться всем вокруг, что ты мой брат и я твоя главная поклонница.
Тилли и Уосси от моих телодвижений вскочили, затявкали, завертели хвостами, будто пытаясь сказать, что и они будут среди зрителей и тоже устроят сцену.
– Ой, не надо. – Фредди вздохнул, прижимая ладонь к лицу. – После такой выходки тебя больше не пустят в театр.
Я погрозила собакам пальцем, успокоила их – они подбежали, чтобы я их погладила, потом снова улеглись.
– Пусть попробуют не пустить. Я же буду леди Чарльз Кавендиш, а ты сам знаешь, как театральная публика любит аристократов. – Я взяла чашку, чокнулась с ним.
Фредди ухмыльнулся и в свою очередь метнул в меня кусок сахара, вот только я его поймала губами – к большому расстройству собак – и сладость растаяла у меня на языке.
– Я тебя очень люблю, Фредди. Мы оба скоро все начнем с чистого листа, как бы страшно нам ни было.
Фредди, опять став серьезным, взял мою руку, сжал.
– И я тебя тоже люблю, сестренка. Мы уже вон куда забрались, думаю, нам и небо не предел.
Глава шестнадцатая
Адель
«Рампа»
Наша американская любимица вернулась на английскую почву. Вот только не спешите доставать бумажники: мисс Астер скоро превратится в леди Чарльз Кавендиш, а если и посетит Вест-Энд, то только чтобы покрасоваться в театральной ложе. На сей раз наша дивная американка пересекла океан, чтобы выйти замуж, и выступать отныне будет в других местах – в роскошных гостиных аристократов. Трагическая утрата для всех поклонников лилового пламени.
Весна 1931 года
Нью-Йорк
Не знаю, в чем дело: то ли в том, что все знали о моем скором уходе со сцены, то ли в том, что на ногах у нас выросли крылья, но «Театральный фургон» стал как бы и началом, и концом новой эпохи.
Критики расхваливали спектакль, а Тилли Лош, в
