отличие от Мэрилин Миллер, с которой мы постоянно цапались, оказалась первой моей любимицей в труппе – мы стали неразлучны.
Тилли была изящной брюнеткой, родом из семьи австрийских евреев. Но у нас было много общего и помимо происхождения: она, как и я, с детства занималась балетом, выступала в Лондоне у нашего доброго друга Ноэла Кауарда, зналась со всеми аристократами, с которыми мы ходили на вечеринки. Удивительно, что мы не познакомились раньше. Даже Фредди с трудом различал нас со спины.
Она говорила с австрийским акцентом, поддразнивала Фредди, называла его «глупой колбасой» едва ли не раз в час, и мы носились по нью-йоркским подпольным барам – я будто пыталась впечатать в память каждый танцпол, кабак или стул. Фредди привел Тилли в клуб «Коттон» в Гарлеме, мы с удовольствием смотрели выступления молодых чернокожих танцоров, братьев Николас, Файарда и Гарольда: они так танцевали тэп, что из-под каблуков летели искры. Всего восемнадцать и одиннадцать лет, но таланта больше, чем у нас с Фредди, – а ведь мы их вдвое старше.
И вот мы отплыли в Лондон, и я даже не знала, когда вернусь в Нью-Йорк. В глубине души затаилась грусть, но на поверхности бурлил восторг: начиналась новая жизнь, о которой я мечтала едва ли не с детства. Брак, материнство. Свобода от тягот танца и шоу-бизнеса. Больше не придется носить то, что советует мама, причесываться так, как она рекомендует. Больше не придется просить у Фредди денег на новые туфли.
Я буду замужней женщиной. Леди.
Поначалу меня несколько обескуражило то, что Чарли проговорился, но потом я вдруг сообразила, что именно из-за его проговорки и смогла признаться во всем брату. Сделать то, что откладывала много месяцев. Я очень хотела выйти замуж за Чарли. Мне нужен был именно такой человек, который будет в семье ведущим.
Чарли сдержал слово и приехал на премьеру «Театрального фургона» – щеголеватый, как всегда. С ним приехала младшая сестра Энн, которая мне очень понравилась.
Мы кутили в «Двадцать один» и во всех прочих клубах, улыбались в объектив. Когда Чарли отбыл без меня в Лондон, я едва не последовала за ним. Но он улыбнулся, целуя меня на прощание, и сказал, чтобы я дорожила этими моментами – потом я наверняка стану скучать по сцене.
Я ему не поверила. Лодыжки у меня трещали при каждом шаге. Колени хрустели, когда я вставала, садилась, поднималась по лестнице. Если я тянулась вверх, чтобы достать чашку из шкафа, правое плечо отзывалось болью. Жить стало больно – слишком много лет я беззастенчиво издевалась над своим телом. Хотелось одного – поспать подольше. Да так, чтобы никто не мешал. Никто не будил утром, кроме разве что солнышка.
Так что хотя дивный мой Чарли и думал, что я оплакиваю уход со сцены, сама я испытывала совершенно противоположные чувства. Мне открывался целый новый мир.
Я как-то раз собрала вместе маму и Фредди и сказала им, что готова завершить свою карьеру. Моя дублерша была совсем не так талантлива, как Ви, и я чуть не каждый день сожалела, что Ви не приехала с нами в Нью-Йорк. Но дублерша справлялась. А если Фредди что-то в ней не устраивает, может ее натаскать. Я уже выступила в двух или трех спектаклях после того, как решила, что мне пора уходить. А сейчас ситуация такова, что если я не уйду, то уже не уйду никогда.
К великому моему удивлению, Фредди и мама со мной согласились, хотя и выяснилось, что брат из-за графика выступлений не сможет приехать ко мне на свадьбу. Фредди заверил меня, что нанесет нам визит, когда мы обоснуемся, и мы отпразднуем торжество в настоящем лондонском стиле.
Не давая им – да и самой себе – времени передумать, я поднялась на борт «Маджестика» и направилась в Лондон. Плаванье врезалось мне в память, я очень переживала из-за того, что бросила Фредди с дублершей. Пытаясь отвлечься, я ожесточенно сражалась в триктрак с Уинстоном Черчиллем, а после ужина показывала песенно-танцевальные номера с Полем Робсоном.
Когда судно бросило якорь в Лондоне, я уже готова была очертя голову броситься в новую жизнь. Но в Плимутском доке на меня тут же накинулись репортеры, столь же одержимые, как и в театре, – нам с мамой даже не удалось спокойно сойти на берег. Мой партнер по триктраку спрятал нас в гостиной за каким-то деревом в кадке. А потом, облачившись в метафорические латы, объявил собравшейся толпе, что мы уже покинули судно, они нас проглядели. Поскольку это все-таки был Уинстон Черчилль, известный политик – хотя в последние годы он и не слишком отличался, – репортеры ему поверили и разошлись. Для меня было большим облегчением уклониться от их расспросов, мне совсем не хотелось отвечать на всякое: «Так на сей раз вы действительно выходите замуж?», «Вы правда ушли со сцены?» Мы поспешно уехали – и вот я уже стою, ошеломленная, перед Чатсворт-Хаусом, разглядывая эту внушительную постройку.
Дом считался особняком или усадьбой, мне же показался дворцом: десятки палладианских окон, скульптуры на крыше, выстроенные ровными рядами, похожие на каменных стражей. Внутри все выглядело еще более потрясающим. Я в жизни не видела ничего столь величественного, даже в «Ритце», разве что в Сент-Джеймсском дворце. Мрамор, позолота, картины прямо как в музее.
От нервов по коже побежали горячие мурашки, пальцы слегка дрожали. Одну руку я просунула под руку Чарльза и сжала ею ладонь другой – вцепилась в него, чтобы не утратить равновесия.
Я знала, что он из богатой семьи, но облик их дома превзошел все мои ожидания.
– Ты им обязательно понравишься, – твердил Чарли. – Энн много им тебя хвалила.
– Какая у тебя славная сестренка, – пробормотала я.
Он повел меня вверх по широкой мраморной лестнице – ноги тонули в бархатном ковре; дальше открывалась длинная анфилада, потом еще одна лестница, в результате я уверилась, что дорогу назад не найду никогда.
Мама шла следом, охала и ахала, глядя на убранство, я же клялась про себя, что никогда ни к чему тут не прикоснусь из страха, что окажусь тем самым человеком, который испортил реликвию, хранившуюся в семье много веков.
Как девчонка, родившаяся в Небраске в безвылазной нищете, оказалась в таком месте? Неужели оно станет ее домом?
Я прокашлялась и подняла глаза на Чарли – он был с виду совершенно спокоен, только голубые глаза сверкали.
– Просто будь собой, – посоветовал он.
Я кивнула, ощущая приступ косноязычия.
– Подожди секундочку, – остановила я его у самой двери, которую лакей – тут самая настоящая прислуга в ливреях! – как раз собирался распахнуть.
Я глубоко вдохнула, сосредоточилась, как всегда делала за кулисами перед
