с секретарём обкома. Я ему объяснил, что я инвалид первой группы ВОВ, работаю на заводе и что квартиру я получил совершенно на законном основании. Однако свара на этом не закончилась. Зам. облпрокурора обратился к председателю облисполкома. Повторилось то же самое, только с той разницей, что пред. облисполкома начал с оскорблений и угроз. Я положил телефонную трубку и не стал с ним разговаривать, тогда он опять звонит и заявляет, что выселит меня в административном порядке. И действительно, на второй день после нашего телефонного разговора с ним звонят в дверь, выхожу, у двери стоят два милиционера и заявляют, что по распоряжению председателя облисполкома они пришли, чтобы выселить меня из квартиры. Я им объяснил, что квартиру я занял на законном основании, на это у меня есть ордер, выписанный заводом, и что им приказали совершить незаконный акт; и в запальчивости я им сказал, что если они дотронутся хотя бы до одной вещи, то я их перестреляю на месте – в то время у меня было личное оружие, дарственное на фронте. Вот тут-то разговор пошёл всерьёз, я сам вынужден был просить, чтобы меня принял секретарь обкома партии товарищ Тищенко. На приёме я высказал всё, что знал о председателе облисполкома Васильеве[116], о его беззаконных действиях, об оскорблении меня, о том, что он, когда приехал из эвакуации, его со станции перевозили на четырёх грузовых автомашинах, разгружали рояль, пианино и другие ценные вещи, об этом говорят все рабочие завода, а я до войны не менее ответственно работал, а во время войны жизнью жертвовал, и у меня даже стола нет; Васильев не коммунист, и его надо проверить, кто он на самом деле. В характеристике Васильева я не ошибся. Во время проведения денежной реформы 1947 года Васильев хотел обменять свои деньги сто на сто, и на этом его зарубили. Сняли с занимаемой должности и записали в личную учётную карточку строгий выговор с предупреждением, а его надо было исключить из партии и послать работать на завод, но его послали директором Курского сахаротреста. В общем, наказали щуку: вынули из реки и пустили в озеро, где водятся караси.
Горьковский завод им. Воробьёва. Халтуры и хищения
В конце ноября месяца [1946 года] меня вызвали в Москву в главк[117] и предложили должность главного инженера на горьковском заводе им. Воробьёва[118]. В Воронеже я остаться не мог, директор завода и и.о. глав<ного> инженера болели одной болезнью – консерватизмом, а [второй] был вдобавок большим педантом: чтобы что-то сделать, он требовал расписку и чтобы на расписке были поставлены дата и время.
[В Горьком] мы вышли из вагона с узелками в руках. Нач. отдела снабжения говорит своему заместителю, чтобы он занялся получением и погрузкой вещей, и обращается ко мне, чтобы я дал им документы на получение вещей. Немало были оба удивлены, когда я сказал, что вещей у нас нет, вот всё, что в руках. Они переглянулись и, вероятно, подумали: вот, мол, главный инженер на палочке. По дороге я спросил нач. отдела снабжения относительно квартиры, он ответил, что квартира ещё не готова и что мы будем временно жить в квартире вместе с директором завода. Мы прожили вместе с семьёй директора завода более месяца, они выделили нам одну комнату, а стол у нас был общий.
Когда начальник техотдела тов. Моргун характеризовал мне свои кадры, он говорил, что они все сапожники. Я это понял в переносном смысле, а оказалось – действительно, все конструкторы, технологи занимались сапожным делом. Шили дамские туфли, ботинки и продавали на рынке. Один талантливый инженер-конструктор тов. Крук шил модельную дамскую обувь. Послевоенные годы были трудными: Нина покупала на рынке хлеб по 100–150 руб. за буханку. Нужно было срочно предпринимать меры по отвлечению инженерно-технических работников от сапожной профессии. Развернулась большая рационализаторская работа, люди ощутили материальную заинтересованность, уже не спешили в обеденный перерыв и после работы на рынок со сбытом своей продукции.
Однажды вечером захожу в сборочный цех, вижу [начальник производства] Кутырёв с нач. сбороч<ного> цеха возятся около старого шелушильного постава. Спрашиваю: “Откуда эта древность?” Кутырёв отвечает, что привезли с одного крупного завода, просят подремонтировать. Интересуюсь: это разрешено директором, оформление прошло через плановый отдел? Кутырёв показывает в угол цеха и говорит: “Вон стоит оформление”, – а в цеху два мешка гречневой крупы. Второй раз ремонтировали масляный пресс, а в кабинете нач. цеха стоял бидон с подсолнечным маслом.
Я при знакомстве с заводом в конце первой смены пошёл на второй участок, навстречу с завода выходили женщины и шли как-то странно, у них на ногах как бы по гире было привязано, я спрашиваю охранников: “Эти женщины больные?” – а охранники мне отвечают: “Да нет, они затаренные, посмотрите – они сейчас будут растариваться”. И действительно, женщины зашли за угол склада и начали “растариваться”. Зимой все женщины ходили в шароварах, и вот по окончании работы они в шаровары набирают древесные отходы или жестяные. Древесных отходов у нас было столько, что мы не могли их сжигать в двух котельных и выбрасывали в озеро. Я подготовил проект приказа, что каждый рабочий, служащий завода может раз в месяц выписать себе машину древесных обрезков или отходов за минимальную плату.
В цехах тайком что-то делалось “налево”, и я это объясняю не трудностями, а развращённостью людей Нижегородской ярмаркой – она как раз располагалась в Канавине, недалеко от завода. И вот купля-продажа, обман и даже воровство вошли в плоть и кровь жителей Канавина. В этом можно было убедиться, придя на рынок. Сидят и торгуют кучечками древесных обрезков, обрезками оцинкованного железа, обрезками ситяных полотен, торгуют изделиями из материалов завода: корытами, бидонами и другими ёмкостями из оцинкованного железа, ситами, решетами. Пришлось пересмотреть нормативы расхода материалов на производство машин, и действительно: нормативы были заложены на такие материалы с большим запасом.
Однажды на химзавод шёл эшелон с солью, соль была погружена навалом на платформах, почему-то эшелон остановился у стрелки ветки, идущей на наш завод, жители близлежащих домов кто с чем бросились за солью. Был охранник, но он побежит в хвост эшелона – “разгружают” голову, бежит в голову – “разгружают” хвост. Я в это время шёл на второй участок, прохожу мимо своих домов, из подъезда выходит жена нашего главного механика Шемагонова и с ведёрочком в руках направляется к платформе с солью, я начинаю её стыдить, а она мне: “Я возьму вот небольшое ведёрко, а посмотрите, берут-то мешками, а во-вторых, берут
